Настоящее издание во многом повторяет состав книги "На стропилах эйнсофа", выпущенной малым некоммерческим тиражом в 2011 году Донецким издательством "Точка опоры". Издавна известно, что Habent sua fata libelli – книги имеют свою судьбу. Судьба названной книги в прямом смысле фатальна: она не дошла до читателей и библиотек, она – кроме нескольких раздаренных экземпляров – не была разослана, и позже, погибла в хранилище.

Под новым названием и с несколько измененным объемом текстов новый вариант издания представляет собой компактную выборку, семи-книжье из пропилейно сменяющих одна другую "книг", расположенных в географически хронологической последовательности, соответствующей периодам их написания:

"РУМБА ФИЕСТА" – Бессарабия, 1950 – 1954;

"ДОНТОП " – Донбасс, 1955 – 1962;

"ДАРЪ ВАЛДАЯ" – Смоленщина, 1963 – 1965:

"МОСКОВСКИЙ МЕРИДИАН", 1965 – 1990;

"ГЕРМАНИЯ – ЗИМНЯЯ СКАЗКА, ВЕСЕННЯЯ, ЛЕТНЯЯ...", 1993 – 2010;

"ROMANIADA" – Москва – Румыния – Акко, 1980 – 2003;

"SANCTA TERRA СТАРПЕРА – "Бат-Ям – Тель-Авив - Акко, 1991-...

"Беринского же сделать камергером и подкоморим, да посадить отдыхать в Краков или Варшаву, например, и пусть он пишет против, и уговаривает бунтовников. Он умной статской и письмоводительной, хотя читать и писать малоумеющий человек".

А. В. Суворов. Из рапорта И. И. Веймарну

ДУГА С ЗАХВАТОМ В ШЕСТЬ ТЫСЯЧЕЛЕТИЙ

Дается это не просто – войти и освоиться в мире Льва Беринского. С обаятельным упорством сопротивляется его творчество всяческой маркировке. Высочайший пафос, преломляющийся в иронию, личная горесть – безответная любовь – предстающая как глобальная катастрофа, гротескная метафора, обращающая нашу память то к французскому авангарду, то к магии каббалистических исчислений. Изысканный слог, вдруг проросший зарослями терминологии или уличным сленгом. А когда очарованно-обалдевший читатель полагает уже, что постиг, разобрался наконец со строкой, пассажем, очередной сноской к тринадцатой какой-нибудь ссылке и прочими, как говорится, прибамбасами – он тут же схлопатывает от автора еще один "сюрприз", и еще один... А это вавилонско-лексическое столпотворение – из украинского, русского, немецкого и румынского, греческие сентенции и транслитерированные цитаты на древнееврейском.

Сумасшедший? Возможно. Гений? Допустим. Идишский поэт? Несомненно. Но вряд ли этим последним определением мы доставим ему удовольствие: ведь перед нами – в отличие от других его еврейских коллег-литераторов – уже ранее состоявшийся русский поэт, который лишь ко второй половине жизни сделал осознанный выбор: идиш.

Предшествовали этому — кочевые годы, вынужденная цыганщина (которую сменила судьба пришлеца-новосела)...

Творчество Льва Беринского описывает уходящую в дальнюю даль дугу, с захватом шеститысячелетней еще доеврейской мистики и раннего христианства, и при этом всей ширью своей, основанием обращенную к современности. Всё, что в этом творчестве тематизируется и подлежит рассмотрению, – естественным образом национально, как дыхание. Но единственный патриотизм, который признает автор, – это верность ашкеназской культуре, возникшей более восьми столетий назад между Майнцем, Вормсом, Кёльном и Шпейером. И с той же естественной самоочевидностью, словно это само собой разумеется, он, Беринский, увлеченно и тщательно работает с языком, уже несколько десятилетий назад объявленным умершим, чем приводит в замешательство и самих идишистов, полагающих, что этот язык отторгает лексику компьютерных технологий или физики малых частиц...

Считается, что больших писателей узнают по тому, как способны они из сугубо личных ощущений и опыта сотворять новое, становящееся позже общеприемлемым, мироздание.

Лев Беринский — один из них.

Андрей Ендруш. Из предисловия переводчика к немецкому изданию Л. Беринского "Эксперименты с первоэлементами мира". Берлин, 1998.

Румба «ФИЕСТА»

(Слушать – https://www.youtube.com/watch?v=RlZaUH9yGWk)

РУМБА "FIESTA”

РУМБА.

РУХЛ СРУЛЬЕВНА ТАНЦУЕТ

РУМБУ

РОМБОМ

ПОД ГИРЛЯНДАМИ ОГНЕЙ.

В РУПОР

– КАК В ТРУБУ АРХАНГЕЛ ДУЕТ –

РУМБА!

РУМБА!

ТАНЕЦ МАТУШКИ МОЕЙ.

РУБЛЬ

ЗАПЛАТИ – И НА ВЕЧЕРНИХ ВОДАХ

РУМБОМ

ПОВОРАЧИВАЙ ЛЕВЕЙ

К РУХЛ –

КОРОЛЕВЕ ТАНЦЕВ МОДНЫХ, ПОДАВ

РУКУ

ЕЙ, КРАСАВИЦЕ СВОЕЙ…

TUBA

MIRUM

РАДОСТИ МОЕЙ!

БЕССАРАБИЯ,

БЕССАРАБИЯ,

РАССЕКАЮЩАЯ, КАК САБЛЯ,

ПАХ ЕВРОПЫ, И НАМ ИЗ ЛОНА

ОТКРЫВАЮТСЯ ДВА ДЕВОНА,

ВСЯ ДВОЯЩАСЯ ПАНОРАМА –

ОТ ЛАМАНША И ДО УРАЛА

Отчеркивая на полях

В опошленном разве что уж не Pedicure-рекламою и звучащем при сегодняшних-то литературных нравах не к ломберному столу, а потому почти ханжески, – итак, в стихотворении Б. Пастернака "Быть знаменитым некрасиво…" имеется все же строфа, как будто не поддавшаяся девальвации – вероятно, по причине многовариантного (при той же пафосности) ее прочтения: "И надо оставлять пробелы / В судьбе, а не среди бумаг, / Места и главы жизни целой / Отчеркивая на полях". То есть: указано ли здесь автором только на то, что надо оставлять пробелы, или что оставлять их следует именно в судьбе, или же разъясняется коллегам, каким наиболее сподручным способом оставлять эти пробелы – "Места и главы (...) Отчеркивая на полях".

Возможны и другие равновероятностные толкования, но веду-то я вот к чему: совсем не по завету христианнейшего Бориса (до, при-мерно, 1920 года Исааковича) Пастернака, а только наощупь, вслепую ощупывая зазор между поэзией и стихослагательством, я – вот уж скоро сорок лет после написания цикла "Штранд Бивол" – ни разу никому его для публикации не предлагал, явно оставляя, таким образом, "пробел среди бумаг" – про кишинёвское мое детство и отрочество.

Побудительным же импульсом опубликовать сейчас эту "главу" и это главное "место" моей "жизни целой" послужил нежданно предо мной распахнувшийся в Интернете и ошарашивший меня своим точно указанным адресом клуб-казино "Фламинго" с его зазывными фото-графиями полуголых девок и прочим разнопестрием птицы сей Phoeriicopteri из отряда пернатых, а именно: Старая Тэбэкэрия, 23.

Tăbăcăria veche, 23 – а в конце той коротенькой улочки – "Штранд Бивол", он же водный бассейн "Локомотив", с утра до полуночи полный смеха, музыки, гула танцплощадки! И – каким это образом? – унаследовавший наш домашний адрес, в мое время белилами довоенной ещё поры по-нерусски намалеванный у нас над калиткой, буква в буквочку – "Tăbăcăria veche¹ 23"!

Да, именно на этой кишинёвской окраине и на этой, с позволения сказать, улице, и в халупе под именно этим номером я рос и записывал свои первые вирши, из которых что-то, ещё при Сталине и неким казусным образом, было напечатано в "Юном ленинце": соавтором стишка почему-то оказался друг мой Валерка Гажа, что, по правде сказать, мне тайно делало честь: сочинял он куда красивей меня, до сих пор не забылась очаровательная (о Северянине мы тогда и не слы-шали) строчка из стихотворения этого ныне известного кинорежиссера Валериу Гажиу о недавнем тогда пуске (в октябре 1949 г.) нового вида городского транспорта:

"Троллейбус комфортабельный идёт"

Старая Тэбэкэрия

В Каушаны, где я менее чем за полгода до Второй мировой родился, мы вернулись с Урала в 45-м, родители – с тремя-четырьмя котомками и узлами за спиной и в руках, я – с нетающей по сей день картиной в глазах, групповым портретом возлежащих и "ищущих" длинновласых русых дев на перинах, видение, переносимое на всякую воздушную перспективу и столь совпавшее, спустя многие лета, с нежнейшей антиэстетикой Артюра Рембо:

Он видит, как дрожат их черные ресницы

И как, потрескивая в сумрачной тиши,

От нежных пальцев их, в которых ток струится,

Под царственным ногтем покорно гибнут вши.

(Перевод M.Кудинова)

Что ж, Златоуст-город, похоже, вторая мировая не слишком мылом баловала.

Но весной 46-го другое видение взошло предо мной: солнечно-златовласая голова девочки, чьего имени я не помню, но помню долгий день, что мы с ней, взобравшись по глиняному скату и свесив ноги с обрывистого "фасада" погреба во дворе, сидим рядышком, как жених и невеста, и до первой звезды (а где родители были?), горланим, как сейчас это вижу, на весь, должно быть, райцентр песенку, мной привезенную тоже с Урала, спев в тот день ее раз, может, триста, без перерывов и не понимая – чем именно, но чувствуя, что песенка – неприличная и запретная.

Сидели мы на крыше,

а может быть и выше,

а может быть на самой на трубе,

и ты мне говорила,

что крепко полюбила,

зачем же ты мне шарики крутила?

(В начале семидесятых эта девочка – чья-то жена и мать семейства – оказалась соседкой моей кишинёвской тети Шуры, у которой я с недельку гостил, но предложение, мне через тетку переданное, "хотя бы посмотреть друг на друга" и – повторно – "хотя бы возле забора" я с не понятной мне самому злобой отверг).

***

Так вот, летом 46-го я с большой неохотой побрёл за отцом, когда он сманил меня как-то с небес песнесолнечных и спросил:

– Льовочке, ты хочешь мит мир пойэхать ыф Кишыньов? И мы там будим спать у дядя Арл, а мой сестра Сурка – жена у него, и она нас хорошо накормит, а он вобшэ хороший человек, а столер, ну, делает кровати, шóфэс, бėнклэх, тумбэчкэс и вус ди вылст…

Не помню, чем мы добирались, полагаю – поездом, но задним числом знаю, что вокзала (в войну разбомбленного) определенно не было, пленные немцы строили его потом ещё несколько лет. Не было там и пешеходного моста через железную дорогу (возведенного году в 54-м) – только обычный шлагбаумный переезд, который мы с отцом, озираясь по двум сторонам, перешли, и он тут же стал искать глазами, у кого бы осведомиться, а мне объяснил:

– Мине дали один адрес, где можно снимать квартира, я хочу, чтобы ты пошел ыф школа ыф Кишиньов, а ни ыф том деревня. Вот там седит один старый иврей, может быть, что он знает.

Улица была обжита и заставлена старыми саманными кэсуцами только с левой стороны дороги за переездом, оставшимся у нас за спиной, – щебенка, вся в свежих лошадиных яблоках, тянулась к дальним, сплошняком зеленым холмам без позднейших труб и построек – и только прямо по направлению взгляда повисала в той зелени белая пауза, проплешина с высоченным тополем, одиноким и полуреальным, как на картине Дали лет через тридцать. В ближней перспективе, минутах, может в десяти пяти и без спешки, дорога огибала справа какой-то деревянный синий портал с расположившейся на самом верху огроменной лодкой или, пожалуй, катером, тоже синим-пресиним. Там, на водном бассейне "Локомотив"– "Штранд Бивол" называли его ещё по-довоенному, – я, учась плавать, утону через пару лет, просто тихо улягусь на дно, а Мишка Данилов – углядев с берега – чудом, в мощных несколько взмахов подоспеет и добудет, вытащит меня к жизни.

*

– Шулэм алэхм, зэйдэ, – поздоровкался отец и поинтересовался: ир войнт ду?

– Йо, ингелэ, – отвечал ему старец, – да, мальчик, я здесь живу.²

Отец на "мальчика" не обиделся, нȧборот, что-то благолепное просияло в лице его, и он с неслыханной для него лаской в басистом голосе воспросил, а не улица ли это Старая Тэбэкэрия 140?

– Аводэ, – улыбнулся старик в раввинскую белую бороду, – да, именно 140, потому что есть Тэбэкэрия 138, и Тэбэкэрия 139, и Тэбэкэрия 141… – стайч, а какой номер дома вам как раз нужен?

– Драй ын цвонцик.

– Зэнт ир такэ гекимен! – порадовался за нас старец. – Точно по адресу. И шо вы тут шукаете?

– Говорят, мэ кен ду дингэн а дире – квартиру снять. Так мне нужен хозяин, поговорить.

– Говорите.

– Нэйн, мне нужен таки хозяин, поговорить про квартиру снять.

– Ну-ну, говорите! Зуг шойн, ингеле! Хозяин – это я, их бин дэр балэбус.

– Нэйн, зэйдэ, вы, дедуля, не можете это быть. Хозяин, мне сказали, ыз а гой. А настойаший гой, зан нумэн ыз, – отец достал из часового кармашка и расправил бумажку, – тоист этова гойа, хозяина этова зовут Гицэ Смирнов.

– Ну вуже вылт ир? – чего ж вы хотите, – их бин дер гой, я и есть тот гой Гицэ Смирнов, круча мыте!

– Ша, здес рыбьонык…

– Зайт мойхл… Звиняйте… Хай, бэець, вэ арэт каса…

Но впоследствии оказалось, что Гицэ Смирнов, позвавший нас на своем румынском посмотреть жилье, ни валахом и ни другим каким аборигеном здесь не был, а был он Георгием Смирновым, русским солдатом, застрявшим тут было на всю свою жизнь у юной красавицы Анны с-под Орхея, возвращаясь в 1918-м с австрийского фронта. Но по-русски я, прожив там восемь лет, никогда его, ни разу разговаривать не слышал. Не считая, впрочем, тех всесветно-употребительных нескольких матюгов, которыми он иногда все же пользовался, чаще – избивая состарившуюся свою и опять вон вдрызг наклюкавшуюся Анну, и почему-то всегда перед нашими окнами. Хотя что ж "почему-то"? Напротив наших окошек, выходящих во двор, стоял несколько от подобного употребления отклонившийся палисадник, к которому старик и прислонял свою бассарабянку, синими и красными оттенками затушевывая последние на ней следы былой красоты.

К этому же палисаднику подводил, бывало, свою кралю Олю и сосед по хате (саманной, длинной, на три одна за другой следовавшие "квартиры") дядя Сережа – здоровенный русский мужик из офицеров, тоже, по-видимому, застрявший здесь по пути уже из германской кампании 1941- 45 гг. Ольга, в отличие от Анны, кричавшей при расправах истошно, но при том на манер, подцепленный у цыган, театрально, как бы, по Брехту, самоотчуждаясь и играя избиваемую женщину, – Ольга, не приобретя ещё такого долгожизненного опыта сценического мастерства, и всей славянской своей – а не романский у Анны – генетикой ощущая душу свою и плоть повинными в более горьком, чем ежели б набухаться, прегрешении, – Ольга лишь изредка, словно предсмертно, встанывала, а уж подобающее сцене звуковое оформление осуществляли два ужасающих кулачища двухметрового мужичища, то и дело попадающие мимо двояще-троящейся в пьяных глазах цели по вибрирующим штакетинам.

От наших с амбразуру оконцев до заборчика напротив было метра два с половиной, это был, собственно, узкий проход от ворот во двор: огромное же подворье с подсобными (сараи, конюшня, овчарня, курятник и в самом дальнем углу для людей) службами, с забурьяненной посередине пустошью с полфутбольное поле (футбольное полполя? ты, читатель, давай подмогай, ты думаешь, автору сколько за развлечь тебя, лежня, начислят?).

На третье или четвертое лето у Шмила, даром что в молодости подпольного и много битого румынского комсомольца, вдруг пробудилась еврейская, по разным там солженицынам, страсть к обогащению, и, как-то, кушая а суп-фасоль, он медленно вытянул изо рта ложку и воскликнул, как тот матрос на мачте Колумба: "Земля!" И потом всей семьей, да что там, всей бессарабской, наезжавшей в столицу мишпухой мы месяца полтора высапывали бурьян, высаживали – лет за двадцать до Никиты Хрущева, но с тем же успехом – кукурузу: земля оказалась солончаком, и выросшие уроды не только початков не дали, но даже стебли их отказывались жевать купленные – вторая затея! – два барана, настоящих, здамыте, гурмана. Мимо этих рахитов, с виду кормящихся врозь на привязях по обе стороны оставленной, чуть не сказал прорубленной, в зарослях долгой тропинке к нужнику Ольга опасливо пробиралась туда и обратно как между парой мифических чудищ, зачаровывая их уже издали: "Ове-е-ечушки вы мои, бе-еднень-кие...". А поскольку наша "квартира", если считать от входной калитки, была в этом длиннющем, поди, некогда амбаре последней, то ее умиротворяющий бархатный голос и такое сладостно-тягучее русское произношение нежили слух мой, долетая в отворенное всем бабочкам, стрекозам и оводам, налетающим из конюшни, окно.

Как можно было бить такую женщину?

– Эр hот кейн харц ништ – у него нет сердца, – говорил отец, отворачиваясь от безобразной сцены, разыгрывавшейся у нас на глазах ближе, чем если бы из первого ряда в русском драмтеатре им. Чехова, куда нас водили всем классом, и где я впервые услышал фамилию Гоголь и имя Вий, и был очарованно потрясен и напуган летающей под потолком панночкой.

Но в сценах на фоне штакетника – хоть с Гицэй и патетической Анной, хоть с Сергеем и взлетающей Ольгой – очарования не было, а была мерзость будущих киноразборок и душераздирающих многосеров. Вот и папа в какой-то недобрый час сего жанра не вынес:

– Пушэт а бандит эпэс, я иду иму махн а замечание.

– Шмил, миш зэх ништ, – благоразумно отозвалась мама.

Но он уже снял домашние тапки и напяливал, не зашнуровывая, ди шкробэс.

Считалось, что Сергей, откровенно презиравший и хозяина (хоть в прошлом, но все равно "солдатню неумытую"), и жильцов соседних дворов, и всю вокруг "лохоманскую" махалу, – считалось, что Шмила он уважает: отец время от времени давал ему, условно "взаймы", на бутылку, при этом, впрочем, предупреждая:

– Ты же нажлёкаися и опять начинаиш ыз Оля...

Отец вышел, мама вернулась к печке, а я продолжил чем-то с ложечки кормить Сеньчика, умершего, о Господи, в 98-м году замечательного композитора...

Выбежали мы с мамой на жуткие Шмилевы крики.

Из-под огромного на земле тела соседа его почти не было видно. Что-то орущее трепыхалось там, махало в воздухе то одной, то другой конечностью, а на мой страшный оклик "па-апа" неожиданно членораздельно и даже тоном хладнокровного приказания произнесло: "Ди лóпэтэ!"

– Шмил! Шмил! – в беспомощном ужасе заметалась мама. Ольга, все ещё прислоненная в той же позе к палисаднику, смотрела возвращающимся в сознание взглядом и с трудом, от необычности зрелища, пыталась в нем что-то понять.

– Рухл, ди лóпэтэ... – ещё более внятным тоном распорядился из-под словно решившего передохнуть и пьяно матерящегося на нем соседа.

Отдохнем, читатель, и мы. И вспомним, пока пролетел тихий ангел, старую советскую киноминиатюру то ли грузинского, то ли армянского производства. Два соседа – один огромный, другой малюсенький такой, чего-то буйно не поделили и большой опрокидывает его на землю и уже заносит полпудовый кулак над ним, но слышит, как тот ему что-то вдруг шепчет. От неожиданности рука замирает в воздухе, и в тишине слышен шепот поверженного: "сын смотрит". Громила оглядывается и видит: большеглазый мальчик стоит в сторонке... И тогда он, вместе с зажатым в его мертвом объятье соседом, переворачивается на спину и уже снизу начинает вопить: "Не бей! Не бей! Пощади меня..."

Гениальная эта сценка явно не заимствована из описанной мною тэбэкэрейской. Ничего подобного, а? Двухметровый стодвадцати-килограмовый гвард накрыл моего отца и пытается кулачищами достать его, по малости своей недосягаемого, под собой, а тот, уже снова истошно заголосив, надрывается:

– Ди лóпэтэ! Ди лóпэтэ! Ди...

Ольга первая догадывается, подбегает и отшвыривает подальше от – если так можно сказать – сцепившихся большую кем-то брошенную здесь раньше лопату. Которой, заметь ее Серега, он мог бы вполне достать под собой папеньку моего по кумполу...

*