— Смотри в оба глаза, племянник, — Берлага положил ключи от архива на стол. — Теперь ты у меня вместо сына. И слушай в оба уха.

— Дядь Степан, я уже понял.

— Понял он. — Берлага крякнул. — Ты похороны отца помнишь?

Мишка кивнул.

— Помню. Мать выла в бане, где отец повесился. Колхоз обанкротился. Она собрала чемодан и сказала: «Я в Москву, нянечкой. Ты у дяди побудешь».

— А она не нянечкой была. — Берлага скрестил руки на пузе.

— Я знаю: проституткой.

— Через год нашли. В съёмной квартире. Я тебе тогда не сказал. Маленький был. Ты сказал, что знаешь. Но ты не знал. Это сейчас догадался.

У Мишки дёрнулся нос. Он спрятал протоколы и потрогал нос.

— А нос у тебя чего?

— Нормальный.

— Был нормальный, — Берлага усмехнулся. — А теперь вон какой. Растёт, когда врёшь, что ли?

— Я уже вырос и теперь большой, дядь Степан.

— Большой, — Берлага усмехнулся. — Большие жрут, пока их не сожрут те, кто побольше. Ты пока сам не выбрал, за кого сядешь.

Мишка поправил на голове полосатую шапку с помпоном — ту, что мать связала семь лет назад.

Берлага посмотрел на него долго, потом кивнул.

— Угу. Вот тебе первое задание.

Дядя достал из потёртого чемодана и сунул племяннику большущую пачку старых протоколов.

— Это всё пересмотри. Кто, когда, сколько сидел. Мне для отчёта.

— А Вы чего сами?

— А я сверху посмотрю. Ты — глаза. Я — голова. Запомни: кто в архиве роется, тот и хозяин положения. Потому что знает, где скелеты. И где деньги.

Мишка накрыл ключи рукой и сжал их.

— Мимо ни одна бумажка не пройдёт.

— А у тебя на цепочке, Мишка, крестик?

Пончик расстегнул ворот. Золотой ключик на впалой груди.

— Это американская флешка, дядь Степан. От мамы. Сказала: «Откроет любую дверь».

Берлага усмехнулся: «Наивный пацан! Ты думаешь, информация – королева вселенной? Нет, только деньги!»

— Я слышал по телевизору, что информация без страха — просто бумага.

— Точно так!

— А что это у Вас за кролик на столе? Стеклянный?

— Талисман, — сказал Берлага. — Прозрачный, как вся моя бухгалтерия.

— То-то у Вас досье, то есть личное дело, такое тоненькое.

— Я свято чту законы Российской Федерации.

— Вот смотрю я на Вас, дядь Степан, и думаю. Вы не бедный человек, а говорили, что все вокруг разорялись. Даже те, кто умел считать лучше Вас. А почему Вы в бизнес не пойдёте?

— Не дай Бог в России заниматься бизнесом. Я просто хорошо считаю. Раньше считал, сколько заработать. Теперь считаю, сколько не потерять. А попочасы — это вообще святое. Их не украдёшь.

— А что это такое?

***

Отчёты Лидочка переплетала в кожаные папки с золотым тиснением, а Попович ставил на полки — ровными рядами, как полковник. Глядит на корешки — и на душе тепло, как от выпитого чая. Раз в квартал папки забирала тётя Зина и относила в архив. Там Мишка Пончик, как помощник архивариуса, должен был оберегать их от пожара и затопления, а также выдавать по запросам. И вести учёт: кто, когда и сколько сидел.

Но вся работа по оцифровке, за которую Попович получал благодарности, а Мишка — оклад, в итоге сводилась к тому, чтобы бумага из кабинета начальника переместилась в сырой подвал.

Попович ошибся в отчёте. Написал «2349» вместо «2346». Три лишних часа.

Потянулся за корректором. Зазвонил телефон. Ошиблись номером. Трубку бросил. На бумаге осталось «2346». Идеально. Он потёр висок. Зажмурился. Поморгал.

На правом полушарии красная кривая пошла вверх.

Попович подошёл. Провёл пальцем по стеклу. Холодное. Прибор висел смирно.

— Ты моё время жрёшь, — сказал он.

График пополз назад. 2345… 2340… 2000.

Попович посмотрел на свои руки. Сквозь пальцы просвечивал график. Он сжал кулак — красная линия сжалась вместе с ним. Взял чистый лист. Написал: «Работа есть». Сунул в щель.

Прибор выплюнул: «Принято».

Попович кивнул. Теперь он знал, чем кормить.

Вошла Лидочка с подносом. Компот. Сушки. Поставила на стол, сказала «Кушать подано» и вышла.

На кресле сидела кожаная папка с золотом: «А.Н. Попович».

***

В обед в магазин «Прогресс» зашли пошатывающиеся Савелий и Захар. Савелий — впереди, Захар — за ним.

— Давай это, — скривился Савелий.

Надежда Последняя подняла голову.

— Чего давай? Я вам не эта!

— Давай чего есть. Бабло. Рубли или доллары.

— Нет ничего. Все несут бумажки с попочасами, а я их не беру.

— Так не бывает.

Савелий перегнулся через прилавок. Надежда ударила его пачкой гречки. Пачка лопнула. Крупа посыпалась — на пол, на плечи, за шиворот.

— Попала, — сказал Савелий, отряхиваясь.

— Ещё хочешь?

— Хочу.

— Только ты промахнулась.

Она схватила пустую бутылку, разбила о прилавок. Стекло блеснуло. Полоснула по руке. Кровь брызнула на прилавок, на гречку, на её фартук.

Савелий посмотрел на порез. Кровь капала на пол.

— Зря, — поморщился.

Захар зашёл сбоку. Схватил её за горло одной рукой. Пальцы вжались в кожу. Она хрипела, била его по руке — он не отпускал. Не душил. Просто держал.

— Пусти, ирод! — закричала Надежда. — Пусти!

Захар отпустил. Она осела на табурет, схватилась за горло, задышала. Смотрела на них мокрыми глазами.

— Забирайте, — прохрипела. — Всё забирайте. Только проваливайте, черти.

Савелий вытер кровь о штанину. Снял с витрины тёмно-зелёные очки. Протёр о рукав. Посмотрел на свет.

— Это зачем? — спросил Захар.

— Хоть что-то.

Сунул другу в карман. Вышли. Дверь хлопнула.

Надежда осталась одна. На прилавке — брызги крови. На полу — гречка, осколки, грязные следы от сапог. Посидела. Потом захныкала и заревела.

***

Утром Попович очнулся в кресле, мокрый, как мышонок. Руки на месте. Ноги на месте. Посмотрел на прибор — он там же. Сел и расстегнул воротник, тяжело дыша.

— Приснилось, — пробормотал он, — Это я забуду.

Запел про трусы и часы. Про то, что время не вода и не вернётся никогда.

Попытался встать. Кресло не отпустило. Он рванулся — пальцы побелели на подлокотниках. Закрыл глаза, сосчитал до трёх, вскочил. Выбежал в коридор. Через минуту вернулся. Сел обратно. Потому что забыл, зачем выбегал.

Тётя Зина нашла в тазу с дождевой водой мокрый протокол заседания по клумбам. Отжала и подала.

— Алексей Никитич, доброе утро! Бумажка ваша. В тазу плавала.

Она поправила у него воротник. Попович не заметил. Тётя Зина вздохнула и вышла. Он взял протокол, перевернул. Его резолюция была выведена тем же корявым почерком, каким Левша писал жалобу.

— Не моя, — сказал он и выбросил в мусорное ведро. Но ручка вырвалась из руки и начала выводить цифры чуть быстрее, чем он успевал думать.

Попович моргнул. Когда открыл глаза, ручка лежала на столе, а отчёты уже лежали идеальной стопкой. Он потрогал край — бумага была тёплой.

Тётя Зина шваброй задела график. Тот качнулся.

Она отшатнулась, перекрестилась: «Ишь ты, шевелится, окаянный».

Попович отмахнулся: «У тебя давление скакнуло». Но сам покосился на стену. Хронометр висел смирно, только кривая поднималась, хотя новых протоколов не поступало.

***

— А ты мужа не искала? — Лидочка жевала жвачку.

Тётя Зина выпрямилась, опираясь на швабру.

— И не думала. Сына Лёшку ремнём лупил. Потом один человек сказал: «Зина, он слишком много знал. Не ищи».

— И ты поверила?

— А у меня выбор был? — Тётя Зина принялась тереть пол. — Я с тех пор веду свою бухгалтерию. Считаю шаги и запоминаю, кто когда сколько часов в кабинетах провёл.

— Зачем?

— Так спокойнее. Знаешь больше — легче обходить углы.

Лидочка перестала жевать.

— Страшно с тобой, тёть Зин.

— Страшно не должно быть. Внимательно. Я не просто полы мою. Я чужие дни стираю. Память не стирается. Она под плинтус уходит.

***

Алексей Никитич поднялся. Глядя в заснеженное окно, вспомнил молодость. Тогда он пришёл в горком коммунистической партии с горящими глазами и папкой предложений по улучшению городского хозяйства. Второй секретарь горкома Гарин прочитал, крякнул и сморщился: «Сынок, главное — сиди ровно. Инициатива наказуема исполнением. Исполнение — новыми инициативами. Ясно?» Попович пожал плечами и вышел.

А Гарин вспомнил, как спал на планёрке. Ему снился съезд КПСС, но почему-то пустой зал и окна, заколоченные досками. Он крикнул: «Где правда?» Из-под досок выполз сквозняк и прошептал: «Правда там, где её нет. Окна закроешь — правда кончится». Гарин проснулся, велел законопатить окна в горкоме на зиму и с тех пор требовал от подчинённых только одного: чтобы отчёты не сквозили.

***

Четверть века назад утром Попович вышел из дома в очках с тёмными стёклами.

— Свет режет, — сказал жене.

Она молча мыла посуду. Не повернулась.

***

Воздух в кабинете начальника управления информации застоялся ещё со времён Брежнева.

На подоконнике кактусы выстроились по ранжиру: самый высокий от губернатора, самый кривой от мэра, засохший от зама, которого посадили. На ковре чернильное пятно не выводилось. Попович не застилал, пусть видят, что работа идёт.

Попович иногда гладил их по колючкам. «Терпеливые, — шептал. — Ждать умеют».

Кактусы поливала тётя Зина. Она ходила в платке и валенках круглый год. Знала про всех всё: кто с кем спит, кто сколько получает, у кого в тумбочке коньяк и конфеты.

Без неё жизнь в управе встала бы. Она знала, где ключи, где кофе, у кого какая зарплата и какая работа. Подметала полы и бормотала: «Расселись. Толку — ноль».

В шкафу у Поповича стояли папки с делами, которые никогда не открывались. На столе — стопка отчётов, пахнущих сухой бумагой и пылью.

***

В кабинет вошла тётя Зина в голубом халате, со шваброй.

— В коридоре тот Левша. Часы твои делал. Говорит, дело есть.

Попович разрешительно махнул рукой.

Вошел мужичок в фиолетовом плаще. В руках чёрная кепка и потёртая папка.

— Чего тебе? — спросил Попович.

— Алексей Никитич, — начал Левша, — мне на том заводе, где работал, куча металлолома осталась. А чтоб его вывезти, нужна бумажка. Разрешение. Подпись начальника. Ваша.

Попович нахмурился.

— Иди на автобазу, найми грузовик и вывози.

— Там не принимают. Говорят, завод не существует. А металл существует. Странно, да?

— И что мне с того?

— А то. — Левша поставил папку на стол. Посмотрел сквозь Поповича. — Прибор из того пресса. Он десять человек раздавил. Время их в железе застряло. Я там работал в первую смену, а после второй, когда это случилось, я его выкопал и Вам отдал. Вы время людей в бумагу превращаете. Только его не обманешь. Он сам обман. Когда пресс людей в кашу превращал, начальство написало: произошёл несчастный случай. Там правда была — кровь по стенке. А бумага была — план производства выполнен.

Попович наклонил голову и посмотрел на Левшу.

Левша посмотрел на Поповича воспаленными глазами. По спине начальника пробежал холодок: мужичок не угрожал, а просто констатировал факт. Как погоду. Будто говорил: «Если пса не накормишь, он тебя сожрёт».

— Он помнит вкус крови, — добавил Левша. — Пока его кормишь заполненной бумагой — он сыт. Но он всегда голоден. Он без тебя не сможет. И ты без него…тоже, кажется, уже нет. Это честная сделка. Я тебе — память о мёртвых. Ты мне — бумажку на их металл.

— Это ты мне его подсуетил, — отодвинулся от стола Попович. — Сам и забирай.

— Не могу. Было нашим — стало Вашим.

— Давай сюда форму, — буркнул Попович.

Мужичок положил бумажку на стол.

Начальник подписал. Не прочитав.

— Чего раньше не пришёл?

— Приходил. Жалобу оставлял.

— На что?

— На жизнь. Проверял, как система бумажки принимает.

Попович достал и поставил печать. Печать щёлкнула.

Левша вышел. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо.

***

Левша вышел из управы, посмотрел на небо и улыбнулся.

Савелий и Захар мрачно курили у ворот.

— Стоять, — приказал Савелий, — закурить не найдётся?

Левша остановился: «Сам не курю и вам не советую».

Савелий рванул папку. Бумажка с печатью, которую подписал Попович, выпала в грязь.

Захар поднял.

— Отдайте, ребята.

— Отдадим. — Захар порвал, бросил в лужу.

Савелий дал подзатыльник. Кепка слетела. Левша поднял, натянул: «Ну, коты! Артемон с вами разберётся».

Повернулся и пошёл.

Захар сплюнул: «А где его пудель?»

Савелий махнул рукой: «Привязал где-то и забыл. Наверно, опять у магазина «Прогресс». Нам они ничего не сделают. Даже если захотят».

***

В шестнадцать часов городская комиссия по борьбе с тунеядством разбирала личное дело Ильи Муромова, который даже сегодня поленился прийти в управу. Иванюк, бывший учитель труда, докладывал с обидой: «Тридцать три года лежит на печи! Ни одного официального трудоустройства! Даже в школе не убирал!»

— Тридцать лет на печи — это диагноз. Правда, товарищ Кащенко? – обратился Кузнецов к психиатрше.

Та покрутила пальцем у виска.

Попович важно кивнул: «Труд – это святая обязанность. Тунеядство — грех. Как фамилия этого поэта, которого Иосифом звали?»

—Ну не Сталин же! — побагровел Иванюк. — За такие намёки уголовное дело заводить пора!

— Не выносите приговор без следствия! — выступила Кащенко, — Я же не ставлю диагнозы без анализов. Мы же живём в правовом цивилизованном государстве!

— А мне ты по телефону сказала «дура»! — крикнула Бегемотова.

— Ну это понятно! — развела руками Кащенко и посмотрела по сторонам.

— Нет, ты при всех объясни, почему я дура! — вскочила Бегемотова.

— Потому что ты полная дура! — задрала нос Кащенко.

— Ща дуэль будет! — пропел Волков Иванюку.

Грета отодвинулась от стола.

Бегемотова прыгнула через стол на Кащенко, обе свалились на пол и давай кататься.

— Идите в баню! — взревел Берлага и растащил их.

— Да уж, а мы тут пашем! — поднялся Попович. — Счастливый Илья. Ни отчётов, ни совещаний. Может, он умный, а мы так, присутствуем.

Все посмотрели на всех.

— Что расселись, бездельники? Идите и трудитесь. Покиньте мой кабинет. Вон отсюда!!!

Никто не сдвинулся с места.

— Вы все мне снитесь. Иногда по отдельности, иногда хором, — Попович опустился в кресло.

***

Попович закрыл глаза, задремал и оказался в чистом поле на сером коне. В кольчуге и с двумя мечами в руках. Ветер выл, дождь барабанил.

Напротив Змей о трёх головах угрожал: «Армен вас всех продаст и купит!»

Чешуя красная, как пиджак Тугарина.

Алёша Попович рубанул левую голову. Упала, посыпались рубли металлические. Рубанул правую — взлетели бумажки с кляксами.

Центральная голова с золотой цепью на шее захохотала и прошипела голосом Армена: «А это не моё! Это народное! Получи попочасы!»

***

Попович открыл глаза. В кабинете тихо. Левша ушел. Алексей Никитич посмотрел на прибор, кажущийся железным зверем, поёжился. Пролетело несколько минут или лет.

Внезапно Попович схватился за живот и побежал в туалет. Стащил брюки, сел на унитаз и уставился в кафельную стену, где под надписью «ФАК» скрещивались два меча. Сердце колотилось. Он кряхтел, переминался, наклонялся — ничего. Попович просидел так полчаса. В тишине услышал, как в коридоре легко прошмыгнула Лидочка. А он сидит здесь.

— Полжизни на одном месте, — простонал он. — И всё. Остановка. Бюрократический запор. Не управился.

Он тяжело поднялся и натянул брюки. Ноги не сгибались. Сделал шаг — колени хрустнули— как сухой лист, в котором ещё осталась осень. Второй — ступни не чувствовали пола. Схватился за косяк.

Перед умывальником остановился, посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел неудачник. Усталый старик с обвисшими щеками. Он понял: с кресла уже не встанет. Не потому что не может. Потому что не хочет. Сиденье — удобное. Бумага тёплая. Ложь родная. Посмотрел на свои пальцы. Они не дрожали.

Плеснул в лицо холодной водой. Вода попала на очки. Мир поплыл.

— Нельзя, — прошептал он в мокрое стекло своему отражению. — Нельзя всю жизнь тратить на эти попочасы. Снял очки, протёр их рукавом. Мир стал чётким и жестоким. — Надо получать другие. Не бумажные. Живые.

Вышел из туалета. В коридоре было тихо, но за мутным окном уже начиналось.

В марте 2000-го грачи вернулись, как и обещали календари, но асфальт всё ещё держал наледь.

Крики грачей пробивались сквозь двойные рамы. Они требовали полноценной весны, а он только что пытался заставить себя жить легко и свободно, но не смог.

***

Вечером — планерка по грачам. Старушка Клюшкина звонила и жаловалась на загаженные тополя.

— Мы Чистоплюйск, а не Грязноплюйск, — открыл Попович. — Чистота начинается с отчётов. Если написано «чисто» — значит, чисто. Даже если грязь.

Все закивали.

Кузнецов сказал: «Алексей Никитич, вы сидите криво».

Попович съехал на левый бок кресла. Попытался выпрямиться — не смог. Встал — пошёл ровно. Сел — снова криво. Уже на правый бок.

За окном грач каркнул и улетел.

Попович вздохнул, оглядел притихших чиновников.

— Знаете, в чем разница между нашим совещанием и похоронами? На похоронах хотя бы покойник есть. А у нас — одни присутствующие.

За столом засмеялись.

Бегемотова зачитала решение в протокол: «Проведено орнитологическое мероприятие. Благодаря слаженной работе властей грачи прилетели, весну принесли. Претензий у грачей нет».

Попович подписал, глянул в окно — грачи орали, как резаные. Грета положила бумагу в папку. Все вышли на цыпочках.

Он встал и забежал в туалет. Стоял над писсуаром, смотрел на струйку. «Время утекает, — подумал он. — А я стою и считаю капли».

Подошёл к умывальнику. Глянул в зеркало. Отражение стояло ровно. Он выпрямился — отражение съехало. Он зажмурился и долго стоял, не открывая.

Потом открыл глаза, тряхнул головой и вышел.

***

На следующий день в 9:15 в управе раздался женский плач. Это была молодая уборщица из архива. Её только что уволила Бегемотова за то, что она выбросила ветхий архивный акт, который должен был храниться вечно.

Попович вышел в коридор, посмотрел на плачущую девушку, потом на строгую тётю Зину и поднёс указательный палец к губам: «Граждане, тише — соблюдайте регламент. Идёт заседание». Вернулся в зал.

Низкорослый чернобородый бизнесмен Армен в красном пиджаке с пуговицами под золото не прерывался: «Инвесторы в Чистоплюйск идти не хотят, а цены на стройку выросли, пришлось влезть в долги, поэтому и задержал уплату налогов».