Попович посмотрел на свои руки. Сквозь пальцы просвечивал график. Он сжал кулак — красная линия сжалась вместе с ним. Взял чистый лист. Написал: «Работа есть». Сунул в щель.

Прибор выплюнул: «Принято».

Попович кивнул. Теперь он знал, чем кормить.

Вошла Лидочка с подносом. Компот. Сушки. Поставила на стол, сказала «Кушать подано» и вышла.

На кресле сидела кожаная папка с золотом: «А.Н. Попович».

***

В обед в магазин «Прогресс» зашли пошатывающиеся Савелий и Захар. Савелий — впереди, Захар — за ним.

— Давай это, — скривился Савелий.

Надежда Последняя подняла голову.

— Чего давай? Я вам не эта!

— Давай чего есть. Бабло. Рубли или доллары.

— Нет ничего. Все несут бумажки с попочасами, а я их не беру.

— Так не бывает.

Савелий перегнулся через прилавок. Надежда ударила его пачкой гречки. Пачка лопнула. Крупа посыпалась — на пол, на плечи, за шиворот.

— Попала, — сказал Савелий, отряхиваясь.

— Ещё хочешь?

— Хочу.

— Только ты промахнулась.

Она схватила пустую бутылку, разбила о прилавок. Стекло блеснуло. Полоснула по руке. Кровь брызнула на прилавок, на гречку, на её фартук.

Савелий посмотрел на порез. Кровь капала на пол.

— Зря, — поморщился.

Захар зашёл сбоку. Схватил её за горло одной рукой. Пальцы вжались в кожу. Она хрипела, била его по руке — он не отпускал. Не душил. Просто держал.

— Пусти, ирод! — закричала Надежда. — Пусти!

Захар отпустил. Она осела на табурет, схватилась за горло, задышала. Смотрела на них мокрыми глазами.

— Забирайте, — прохрипела. — Всё забирайте. Только проваливайте, черти.

Савелий вытер кровь о штанину. Снял с витрины тёмно-зелёные очки. Протёр о рукав. Посмотрел на свет.

— Это зачем? — спросил Захар.

— Хоть что-то.

Сунул другу в карман. Вышли. Дверь хлопнула.

Надежда осталась одна. На прилавке — брызги крови. На полу — гречка, осколки, грязные следы от сапог. Посидела. Потом захныкала и заревела.

***

Утром Попович очнулся в кресле, мокрый, как мышонок. Руки на месте. Ноги на месте. Посмотрел на прибор — он там же. Сел и расстегнул воротник, тяжело дыша.

— Приснилось, — пробормотал он, — Это я забуду.

Запел про трусы и часы. Про то, что время не вода и не вернётся никогда.

Попытался встать. Кресло не отпустило. Он рванулся — пальцы побелели на подлокотниках. Закрыл глаза, сосчитал до трёх, вскочил. Выбежал в коридор. Через минуту вернулся. Сел обратно. Потому что забыл, зачем выбегал.

Тётя Зина нашла в тазу с дождевой водой мокрый протокол заседания по клумбам. Отжала и подала.

— Алексей Никитич, доброе утро! Бумажка ваша. В тазу плавала.

Она поправила у него воротник. Попович не заметил. Тётя Зина вздохнула и вышла. Он взял протокол, перевернул. Его резолюция была выведена тем же корявым почерком, каким Левша писал жалобу.

— Не моя, — сказал он и выбросил в мусорное ведро. Но ручка вырвалась из руки и начала выводить цифры чуть быстрее, чем он успевал думать.

Попович моргнул. Когда открыл глаза, ручка лежала на столе, а отчёты уже лежали идеальной стопкой. Он потрогал край — бумага была тёплой.

Тётя Зина шваброй задела график. Тот качнулся.

Она отшатнулась, перекрестилась: «Ишь ты, шевелится, окаянный».

Попович отмахнулся: «У тебя давление скакнуло». Но сам покосился на стену. Хронометр висел смирно, только кривая поднималась, хотя новых протоколов не поступало.

***

— А ты мужа не искала? — Лидочка жевала жвачку.

Тётя Зина выпрямилась, опираясь на швабру.

— И не думала. Сына Лёшку ремнём лупил. Потом один человек сказал: «Зина, он слишком много знал. Не ищи».

— И ты поверила?

— А у меня выбор был? — Тётя Зина принялась тереть пол. — Я с тех пор веду свою бухгалтерию. Считаю шаги и запоминаю, кто когда сколько часов в кабинетах провёл.

— Зачем?

— Так спокойнее. Знаешь больше — легче обходить углы.

Лидочка перестала жевать.

— Страшно с тобой, тёть Зин.

— Страшно не должно быть. Внимательно. Я не просто полы мою. Я чужие дни стираю. Память не стирается. Она под плинтус уходит.

***

Алексей Никитич поднялся. Глядя в заснеженное окно, вспомнил молодость. Тогда он пришёл в горком коммунистической партии с горящими глазами и папкой предложений по улучшению городского хозяйства. Второй секретарь горкома Гарин прочитал, крякнул и сморщился: «Сынок, главное — сиди ровно. Инициатива наказуема исполнением. Исполнение — новыми инициативами. Ясно?» Попович пожал плечами и вышел.

А Гарин вспомнил, как спал на планёрке. Ему снился съезд КПСС, но почему-то пустой зал и окна, заколоченные досками. Он крикнул: «Где правда?» Из-под досок выполз сквозняк и прошептал: «Правда там, где её нет. Окна закроешь — правда кончится». Гарин проснулся, велел законопатить окна в горкоме на зиму и с тех пор требовал от подчинённых только одного: чтобы отчёты не сквозили.

***

Четверть века назад утром Попович вышел из дома в очках с тёмными стёклами.

— Свет режет, — сказал жене.

Она молча мыла посуду. Не повернулась.

***

Воздух в кабинете начальника управления информации застоялся ещё со времён Брежнева.

На подоконнике кактусы выстроились по ранжиру: самый высокий от губернатора, самый кривой от мэра, засохший от зама, которого посадили. На ковре чернильное пятно не выводилось. Попович не застилал, пусть видят, что работа идёт.

Попович иногда гладил их по колючкам. «Терпеливые, — шептал. — Ждать умеют».

Кактусы поливала тётя Зина. Она ходила в платке и валенках круглый год. Знала про всех всё: кто с кем спит, кто сколько получает, у кого в тумбочке коньяк и конфеты.

Без неё жизнь в управе встала бы. Она знала, где ключи, где кофе, у кого какая зарплата и какая работа. Подметала полы и бормотала: «Расселись. Толку — ноль».

В шкафу у Поповича стояли папки с делами, которые никогда не открывались. На столе — стопка отчётов, пахнущих сухой бумагой и пылью.

***

В кабинет вошла тётя Зина в голубом халате, со шваброй.

— В коридоре тот Левша. Часы твои делал. Говорит, дело есть.

Попович разрешительно махнул рукой.

Вошел мужичок в фиолетовом плаще. В руках чёрная кепка и потёртая папка.

— Чего тебе? — спросил Попович.

— Алексей Никитич, — начал Левша, — мне на том заводе, где работал, куча металлолома осталась. А чтоб его вывезти, нужна бумажка. Разрешение. Подпись начальника. Ваша.

Попович нахмурился.

— Иди на автобазу, найми грузовик и вывози.

— Там не принимают. Говорят, завод не существует. А металл существует. Странно, да?

— И что мне с того?

— А то. — Левша поставил папку на стол. Посмотрел сквозь Поповича. — Прибор из того пресса. Он десять человек раздавил. Время их в железе застряло. Я там работал в первую смену, а после второй, когда это случилось, я его выкопал и Вам отдал. Вы время людей в бумагу превращаете. Только его не обманешь. Он сам обман. Когда пресс людей в кашу превращал, начальство написало: произошёл несчастный случай. Там правда была — кровь по стенке. А бумага была — план производства выполнен.

Попович наклонил голову и посмотрел на Левшу.

Левша посмотрел на Поповича воспаленными глазами. По спине начальника пробежал холодок: мужичок не угрожал, а просто констатировал факт. Как погоду. Будто говорил: «Если пса не накормишь, он тебя сожрёт».

— Он помнит вкус крови, — добавил Левша. — Пока его кормишь заполненной бумагой — он сыт. Но он всегда голоден. Он без тебя не сможет. И ты без него…тоже, кажется, уже нет. Это честная сделка. Я тебе — память о мёртвых. Ты мне — бумажку на их металл.

— Это ты мне его подсуетил, — отодвинулся от стола Попович. — Сам и забирай.

— Не могу. Было нашим — стало Вашим.

— Давай сюда форму, — буркнул Попович.

Мужичок положил бумажку на стол.

Начальник подписал. Не прочитав.

— Чего раньше не пришёл?

— Приходил. Жалобу оставлял.

— На что?

— На жизнь. Проверял, как система бумажки принимает.

Попович достал и поставил печать. Печать щёлкнула.

Левша вышел. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо.

***

Левша вышел из управы, посмотрел на небо и улыбнулся.

Савелий и Захар мрачно курили у ворот.

— Стоять, — приказал Савелий, — закурить не найдётся?

Левша остановился: «Сам не курю и вам не советую».

Савелий рванул папку. Бумажка с печатью, которую подписал Попович, выпала в грязь.

Захар поднял.

— Отдайте, ребята.

— Отдадим. — Захар порвал, бросил в лужу.

Савелий дал подзатыльник. Кепка слетела. Левша поднял, натянул: «Ну, коты! Артемон с вами разберётся».

Повернулся и пошёл.

Захар сплюнул: «А где его пудель?»

Савелий махнул рукой: «Привязал где-то и забыл. Наверно, опять у магазина «Прогресс». Нам они ничего не сделают. Даже если захотят».

***

В шестнадцать часов городская комиссия по борьбе с тунеядством разбирала личное дело Ильи Муромова, который даже сегодня поленился прийти в управу. Иванюк, бывший учитель труда, докладывал с обидой: «Тридцать три года лежит на печи! Ни одного официального трудоустройства! Даже в школе не убирал!»

— Тридцать лет на печи — это диагноз. Правда, товарищ Кащенко? – обратился Кузнецов к психиатрше.

Та покрутила пальцем у виска.

Попович важно кивнул: «Труд – это святая обязанность. Тунеядство — грех. Как фамилия этого поэта, которого Иосифом звали?»

—Ну не Сталин же! — побагровел Иванюк. — За такие намёки уголовное дело заводить пора!

— Не выносите приговор без следствия! — выступила Кащенко, — Я же не ставлю диагнозы без анализов. Мы же живём в правовом цивилизованном государстве!

— А мне ты по телефону сказала «дура»! — крикнула Бегемотова.

— Ну это понятно! — развела руками Кащенко и посмотрела по сторонам.

— Нет, ты при всех объясни, почему я дура! — вскочила Бегемотова.

— Потому что ты полная дура! — задрала нос Кащенко.

— Ща дуэль будет! — пропел Волков Иванюку.

Грета отодвинулась от стола.

Бегемотова прыгнула через стол на Кащенко, обе свалились на пол и давай кататься.

— Идите в баню! — взревел Берлага и растащил их.

— Да уж, а мы тут пашем! — поднялся Попович. — Счастливый Илья. Ни отчётов, ни совещаний. Может, он умный, а мы так, присутствуем.

Все посмотрели на всех.

— Что расселись, бездельники? Идите и трудитесь. Покиньте мой кабинет. Вон отсюда!!!

Никто не сдвинулся с места.

— Вы все мне снитесь. Иногда по отдельности, иногда хором, — Попович опустился в кресло.

***

Попович закрыл глаза, задремал и оказался в чистом поле на сером коне. В кольчуге и с двумя мечами в руках. Ветер выл, дождь барабанил.

Напротив Змей о трёх головах угрожал: «Армен вас всех продаст и купит!»

Чешуя красная, как пиджак Тугарина.

Алёша Попович рубанул левую голову. Упала, посыпались рубли металлические. Рубанул правую — взлетели бумажки с кляксами.

Центральная голова с золотой цепью на шее захохотала и прошипела голосом Армена: «А это не моё! Это народное! Получи попочасы!»

***

Попович открыл глаза. В кабинете тихо. Левша ушел. Алексей Никитич посмотрел на прибор, кажущийся железным зверем, поёжился. Пролетело несколько минут или лет.

Внезапно Попович схватился за живот и побежал в туалет. Стащил брюки, сел на унитаз и уставился в кафельную стену, где под надписью «ФАК» скрещивались два меча. Сердце колотилось. Он кряхтел, переминался, наклонялся — ничего. Попович просидел так полчаса. В тишине услышал, как в коридоре легко прошмыгнула Лидочка. А он сидит здесь.

— Полжизни на одном месте, — простонал он. — И всё. Остановка. Бюрократический запор. Не управился.

Он тяжело поднялся и натянул брюки. Ноги не сгибались. Сделал шаг — колени хрустнули— как сухой лист, в котором ещё осталась осень. Второй — ступни не чувствовали пола. Схватился за косяк.

Перед умывальником остановился, посмотрел в зеркало. Оттуда смотрел неудачник. Усталый старик с обвисшими щеками. Он понял: с кресла уже не встанет. Не потому что не может. Потому что не хочет. Сиденье — удобное. Бумага тёплая. Ложь родная. Посмотрел на свои пальцы. Они не дрожали.

Плеснул в лицо холодной водой. Вода попала на очки. Мир поплыл.

— Нельзя, — прошептал он в мокрое стекло своему отражению. — Нельзя всю жизнь тратить на эти попочасы. Снял очки, протёр их рукавом. Мир стал чётким и жестоким. — Надо получать другие. Не бумажные. Живые.

Вышел из туалета. В коридоре было тихо, но за мутным окном уже начиналось.

В марте 2000-го грачи вернулись, как и обещали календари, но асфальт всё ещё держал наледь.

Крики грачей пробивались сквозь двойные рамы. Они требовали полноценной весны, а он только что пытался заставить себя жить легко и свободно, но не смог.

***

Вечером — планерка по грачам. Старушка Клюшкина звонила и жаловалась на загаженные тополя.

— Мы Чистоплюйск, а не Грязноплюйск, — открыл Попович. — Чистота начинается с отчётов. Если написано «чисто» — значит, чисто. Даже если грязь.

Все закивали.

Кузнецов сказал: «Алексей Никитич, вы сидите криво».

Попович съехал на левый бок кресла. Попытался выпрямиться — не смог. Встал — пошёл ровно. Сел — снова криво. Уже на правый бок.

За окном грач каркнул и улетел.

Попович вздохнул, оглядел притихших чиновников.

— Знаете, в чем разница между нашим совещанием и похоронами? На похоронах хотя бы покойник есть. А у нас — одни присутствующие.

За столом засмеялись.

Бегемотова зачитала решение в протокол: «Проведено орнитологическое мероприятие. Благодаря слаженной работе властей грачи прилетели, весну принесли. Претензий у грачей нет».

Попович подписал, глянул в окно — грачи орали, как резаные. Грета положила бумагу в папку. Все вышли на цыпочках.

Он встал и забежал в туалет. Стоял над писсуаром, смотрел на струйку. «Время утекает, — подумал он. — А я стою и считаю капли».

Подошёл к умывальнику. Глянул в зеркало. Отражение стояло ровно. Он выпрямился — отражение съехало. Он зажмурился и долго стоял, не открывая.

Потом открыл глаза, тряхнул головой и вышел.

***

На следующий день в 9:15 в управе раздался женский плач. Это была молодая уборщица из архива. Её только что уволила Бегемотова за то, что она выбросила ветхий архивный акт, который должен был храниться вечно.

Попович вышел в коридор, посмотрел на плачущую девушку, потом на строгую тётю Зину и поднёс указательный палец к губам: «Граждане, тише — соблюдайте регламент. Идёт заседание». Вернулся в зал.

Низкорослый чернобородый бизнесмен Армен в красном пиджаке с пуговицами под золото не прерывался: «Инвесторы в Чистоплюйск идти не хотят, а цены на стройку выросли, пришлось влезть в долги, поэтому и задержал уплату налогов».

— Ты, Армен, как ёлка, — скривился Попович. — Раз в год украшаешь город, а потом исчезаешь. Платишь налоги, когда хочешь, но никогда — вовремя.

— Зачем Вы, Алексей Никитич, меня опять обижаете? Поступит оплата на следующей неделе. Рассчитаюсь с казной, а потом и новогодние украшения куплю, которые просите.

— Мы не просим, мы предлагаем. Так, что отказаться нельзя. Тогда уже и ёлку из лесу привези, на площади посадим. А то каждый раз новую — накладно.

— Спасибо за Вашу доброту. Не забуду.

— Не паясничай, Армен. Присаживайся, пока не посадили. Что у нас дальше по повестке? Берлага, доложи о предварительных итогах года.

Ветер открыл окно. Бумаги зашелестели и разлетелись по кабинету.

Грета встала и закрыла окно за спиной. Кащенко, Бегемотова и Лысенко собрали бумаги и положили на стол.

Степан Степаныч медленно вышел к трибуне и стал бубнить по всем статьям доходов и расходов бюджета. Через пять минут Иванюк тихонько засопел.

Когда остальные присутствующие начали дремать, в зале раздался звонкий «чпок!». Это Попович открыл баночку «Неженки». Зачерпнул ложечкой яблочное пюре, закатил глаза, облизал крышечку. Стеклотару спрятал в ящик — жене для рассады.

«Вот это — благодать. А не совещание. Жалко только, что бюджет всё равно дефицитный».

Кащенко встала и огласила резолюцию «С целью повышения благосостояния Чистоплюйска сочетать поддержку предпринимательства с государственным прессингом. Объявить благодарность Тугарину А.П. за усилия по привлечению инвестиций. Проверить городские ларьки на предмет законодательства». Все разошлись.

***

Через полчаса вошла Лидочка с чаем. Сообщила: в связи с участием в других заседаниях заседание по благоустройству набережной отменяется.

Неожиданно график показал +42 часа.

Попович проверил и засмеялся: «Что ты творишь: этих часов не было!».

Он сунул в щель пустой лист. Прибор выплюнул обратно. На листе стояла дата отменённого заседания и время: 12:00–13:00.

Попович сел. Посмотрел на прибор. Тот не двигался.

— Ты их посчитал? — спросил он.

Красная линия дёрнулась, будто спросонья, и замерла.

Попович вдруг понял: прибору всё равно, состоялось заседание или нет. Если написано — значит, сделано. Если было — значит, будет всегда.

Он засмеялся: «Ага, тебе всё равно!»

Подошёл и в микрофон приказал: «Выдай письменное пояснение за минувший квартал». Получил заполненный лист: «Проведено 32 совещания, заслушано 67 докладов, наложено 153 резолюции. Общее количество попочасов — 2 346. Создан фундамент для дальнейшей работы».

Он протянул бумагу, Лидочка зашла в кабинет: «Да, сейчас факс отправлю в Москву.

Он пил чай и думал: «Как хорошо устроена жизнь. Если ты умеешь правильно сидеть, она сама тебя прокормит. Пусть увидят, что работа кипит. Пусть завидуют: всегда всё гладко». Откинулся на спинку. Посмотрел в окно. За окном — ночь. Фонарь.

***

Попович опустил голову на руки. И вдруг сквозь тиканье ходиков в ушах услышал голос бабы Фёклы из детства. Ему десять лет. Он лежит на печи, а она шепчет сказку...

«Алёша и Змеёша

Жил-был малыш Алёша. Ровно в шесть утра у него звенел будильник. Алёша вставал, пил чай и шёл чинить мост.

Мост висел над глубокой рекой. Доски в нём были из минут, перила — из часов, а канаты сплетены из дней.

Под мостом жил Змеёша. Красный, чешуйчатый, с глазами как золотые монеты.

Перед рассветом он вылезал и перегрызал перила. Доска падала. Алёша по утрам вставлял новую.

— Ты зачем ломаешь? — спрашивал Алёша.

— А ты зачем чинишь? — шипел Змеёша.

— Чтобы люди ходили.

— А мне плевать.

И так каждый день. Время шло. Мост скрипел.

Однажды Змеёша не стал кусать перила. Он залез на середину моста, свернулся клубком и заснул. Река под мостом остановилась. Вода превратилась в стекло. Люди в посёлке замерли. Кто с ложкой, кто с топором, кто с улыбкой — все застыли, как на старой фотографии.

Алёша проснулся в шесть. Будильник не звенел. Чайник не кипел.

Он выбежал на мост.

— Вставай!

— Не хочу, — зевнул Змеёша. — Тихо.

— Река стоит!

— А мне нравится.

Алёша схватил топор. Хотел ударить. И замер.

Понял: если ударит — время так и застынет. Навсегда.

Он сел рядом. Свесил ноги над пустотой.

— Ты чего сел? — удивился Змеёша.

— Думаю.

— Ты не умеешь думать. Ты умеешь чинить.