Я внимательно посмотрел на дерево. Это действительно был не совсем дуб, хотя я с самого начала был уверен, что не ошибся. Дерево было очень похоже на дуб, но всё же принадлежало совершенно к другому, незнакомому мне виду. Я осмотрелся. Вот акация, а это пальма какая-то, а вот ещё несколько «дубов» только поменьше. А вон клён молодой и несколько сосен. Все деревья вполне узнаваемы, но всё же было в их облике нечто необычное, странное. Деревья, растущие по границе поляны, вызывали у меня дрожь в теле своей неузнаваемой узнаваемостью. Нечто похожее я уже видел ранее, но такие деревья просто не могли расти в Смоленской области. Куда за столь короткое время умудрился закинуть нас ИЛ-76 из Минска? Под Брест? Варшаву? Или ещё куда-то? Мы должны были находиться не дальше, чем триста километров от Минска. Значит, такую растительность можно встретить только в каком-нибудь ботаническом саду, а не среди вольно растущей природы. Но с неба я не видел ничего сделанного руками человека.

В этот момент «первый» оторвался от дерева. Он рухнул вниз вместе с парашютом и сломанными ветками. Оба парашюта, один над головой, а другой под ногами в значительной степени смягчили его падение.

– А что это за дерево? – честно сказать, меня с первого взгляда смутила высота этого «дуба», но мало ли что.

– Родственник дуба. Можешь называть его реликтовым дубом. Здесь, между прочим, все деревья, что я успел рассмотреть, реликтовые. Это реликтовый лес.

Как можно сообщать человеку такие странные вещи и в то же время так буднично складывать парашют?

– Да брось ты эту тряпку и растолкуй мне всё, что ты знаешь!

– Растолкую, но позже. Солнце перевалило на вторую половину дня, значит, скоро вечер, а за ним ночь. Ты можешь ответить мне, какие звери бродят здесь в ночи?

– Я не боюсь зверей. У нас есть по огниву, сухой спирт, а лес полон дров. Кого ты боишься?

– Прислушайся.

Я замолчал. Было тихо. Вдруг, где-то далеко-далеко раздался трубный зов какого-то могучего исполина. Я похолодел от этого далёкого заунывного и тоскливого звука:

– Слон?

– Не думаю. Слон трубит иначе. Допустим, это слон. Представь тогда остальных зверей, что бродят вокруг.

Я представил. Мне уже не терпелось забраться туда, откуда только что спустился «первый». Я не боялся львов. Не боялся леопардов. С моим оружием и боезапасом я мог сразиться с целым львиным прайдом. Но в местности, где живут слоны и львы, бродят под покровом ночи незаметные существа с длинными пустотелыми палками и плюются шипами акаций, смоченными растительным нервнопаралитическим ядом. У меня не было никакого желания сидеть у костра и ждать, когда из темноты прилетит в спину ядовитая колючка.

Я вытащил нож. Обрезав стропы своего парашюта, я начал связывать их в длинную верёвку. «Первый» последовал моему примеру. Когда верёвка подходящей длины была готова, я, смотал в клубки ещё несколько строп и отдал их «первому». Затем, открыв свой рюкзак, достал оттуда приспособления для лазания по деревьям. Пара таких приспособлений пристёгивалась к ботинкам. Каждое приспособление имело шесть острых шипов, расположенных под углом в сорок пять градусов к горизонтали. Три таких шипа оказывались на носке ботинка, а ещё три – с внутренней части стопы. Вторая пара приспособлений надевалась на руки в виде перчаток без пальцев, где на ладонях имелись три плоских крюка. При сжатии пальцев в кулак, они проходили между пальцев, создавая серьёзную опасность для противника во время рукопашного боя.

– Жди. Не забывай стропы привязывать, если верёвка будет коротка, – я подошёл к дереву и осторожно полез вверх.

Верхушка «дуба» когда-то была обломана. Теперь она расходилась шестью толстыми ветками в разные стороны, а значит, растянув на них парашют, можно было получить большой и удобный гамак. Мы начали подъём снаряжения. Я забрался на выступающую над поляной ветку, расположенную чуть ниже верхушки и мы закольцевали верёвку из строп. Такое приспособление позволяло совершать подъём наших пожитков, не тратя времени на спуск конца верёвки вниз. «Первый» делал небольшую петлю на стропе, затем привязывал к ней что-нибудь из вещей. Когда рюкзаки и парашюты были подняты и закреплены на ветках, «первый» влез по стропам на дерево. Я дал ему отдышаться минуту, после чего мы приступили к обустройству нашего временного жилища.

Мы растянули один парашют, как я и предполагал, в виде гамака, а второй закрепили над ним как навес. После этого наши роли разделились. Я нарезал из ненужных строп короткие шнурки, а «первый», прокалывая края обоих парашютов ножом, старательно сшивал их между собой. В результате у нас получилось некое подобие гигантской ракушки с небольшим, также зашнуровывающимся лазом внутрь. Один из запасных парашютов мы растянули на ветках значительно выше нашего «домика» в виде односкатной крыши. Забросив в наш «домик» пожитки, мы уселись на толстую ветку неподалёку. Дерево, на котором мы обустроились, было не самым высоким в округе, но всё равно его высота впечатляла. Созерцая открывающуюся взору зелёную бесконечность, я ёжился от лёгкого холодка страха, бегающего у меня под гимнастёркой и холодный автомат, висевший на моей груди, как ни странно, согревал мне душу. «Первый» же выглядел озадаченным, но не растерянным.

– Рассказывай, – обратился я к напарнику, чтобы хоть как-то отвлечься от этой противной мелкой дрожи.

– Что рассказывать?

– Всё, что думаешь обо всём этом. По всему видно, что ты знаешь о происходящем чуть больше меня.

– О чём-то знаю, о чём-то только догадываюсь.

– Вот и рассказывай обо всём, что знаешь и о чём догадываешься.

– Ладно. Начну по порядку. Я уверен, что ты изрядно психанул, когда я завернул нашу посадку на эту поляну. Психанул?

– Ты сам не разозлился бы?

– Там, где ты собирался нас приземлить – болото. Я их повидал и не мог ошибиться. Приземлившись в том месте, мы могли бы остаться в нём навсегда. – Он улыбнулся, глядя на моё оторопевшее лицо, и продолжил:

– Это тебе то, о чём я знаю наверняка. А теперь о догадках. Когда мы с тобой шагнули из самолёта и начали расходиться, я заметил лёгкую зыбь в воздухе рядом с тобой. Она имела форму шара примерно семь-восемь метров в диаметре. Перемещалась зыбь по той же траектории и с такой же скоростью, что и ты. Ты был её целью. Я автоматически пошёл на сближение с тобой, хотя понимал, что не в состоянии предотвратить угрозу, если такова присутствовала. Видимо, я попал в зону действия этой сферы, в результате чего оказался, как и ты, в этом месте. Если бы не моё любопытство, куковал бы ты на этой ветке в одиночестве. Но скорей всего медленно опускался бы на дно того болота.

– Ну и где мы? В Африке? В Азии? Куда забросила нас эта шарообразная зыбь?

– Не знаю. Клянусь мамой, не знаю. Какие-то предположения есть, но без серьёзных подтверждений высказывать их сейчас было бы, по меньшей мере, глупо. Завтра прошвырнёмся на запад, посмотрим что там. Еду поищем.

– Почему на запад?

– А ты осмотрись.

Я осмотрелся. С севера сквозь ветви деревьев виднелось болото, значит туда нам путь заказан. На восток и юг докуда хватало глаз, тянулся густой, труднопроходимый лес. Только на западе вдалеке виднелись невысокие горы, но лес заканчивался намного ближе, и с нашей ветки была видна за деревьями холмистая равнина.

На разговоры меня больше не тянуло. Мы сидели на дереве, глядя перед собой и молчали. Багряное солнце медленно уходило за верхушки деревьев. На душе у меня была неописуемая тоска. Дикое состояние, вызванное полным отсутствием понимания происходящего с нами. Мне казалось, что мы совершенно одни на нашей планете, словно все люди разом взяли и исчезли. Испарились. Распались на атомы и умчались в космос в сторону какого-нибудь далёкого, неизвестного мне созвездия.

Я украдкой посмотрел на «первого». Он смотрел прямо перед собой, но у меня создалось впечатление, что пейзажа, раскинутого перед его взором, он не видел, настолько ушёл в себя. Похоже, грусть его грызла не меньше чем меня. Мне даже показалось, что он вот-вот заплачет.

В этот момент над нашими головами проплыл дельтаплан. Странный дельтаплан диковинной формы. Он появился из-за наших спин. Накренив большие чёрные крылья, снижаясь по широкой дуге, дельтаплан скрылся за деревьями в сторону болота. На душе у меня повеселело. Я ничуть не расстроился, из-за того, что мы, не среагировали на его появление, не подали дельтапланеристу никаких знаков, ведь лучшего знака, чем наш домик на дереве, белевший огромным пятном на зелёном фоне деревьев, быть не могло. Завтра надо ждать помощь, ведь сегодня, на ночь глядя, никто спасать нас по этому лесу не пойдёт. Выходит, ошибся с болотом «первый». Поле это. Где-то на краю леса, скрытое деревьями или кустарником, имелось человеческое жилище, потому что в противном случае я бы обязательно заметил его при десантировании.

«Первый» молчал, хотя не заметить дельтаплан он не мог. Я взглянул на него. Он всё так же смотрел перед собой невидящим взором, а по его щеке, обращённой ко мне, бежала крупная одиночная слеза. Эта слеза прожгла большую чёрную червоточину в моих светлых и радостных мыслях. Только сейчас мне пришло в голову, что паря на своём «арбалете» высоко в небе, я не видел на том поле никаких дорог, соединяющих придуманный мной домик с цивилизацией. Возвышенностей, откуда можно было бы стартовать с дельтапланом, я тоже не видел. «Первый» прав. Там, на севере, куда полетел дельтаплан, находилось болото, а значит, самому дельтапланеристу нужна будет помощь. Придётся менять план и идти на север, в надежде, что дельтапланерист жив, а мы сможем до него добраться. Правда, меня по-прежнему смущала форма дельтаплана.

– Это какую больную фантазию нужно иметь, чтобы сделать дельтаплан в виде гигантского птеродактиля, – произнёс я, чтобы отвлечь «первого» от грустных мыслей.

– Ты, значит, увидел подвесное оборудование с дельтапланеристом под крыльями? – ответил мне «первый», судорожно вздохнув. По его щеке побежала вторая слеза, быстро догнала первую по проторенной ею дорожке, слилась с ней, повиснув сбоку на подбородке.

А ведь он прав! Дельтапланериста под чёрными матовыми крыльями не было. Червоточина, минуту назад испоганившая мою надежду на скорое спасение, внезапно превратилась в чёрный липкий страх. Он схватил мой мозг костлявыми пальцами, сжал его, вытеснив из головы все мысли, кроме одной. Эта мысль затрепетала в беспощадных пальцах страха, забилась о них, как птица о прутья клетки, отдаваясь рефреном в позвоночнике. А по позвоночнику, словно на зов этой мысли, поползли, уже не скрываясь, вверх к затылку противные и холодные мурашки надвигающегося ужаса. Мысль билась, звала их, а я застыл, сжав зубы, зацепился за неё сознанием и ждал. «Птеродактиль… птеродактиль… птеродактиль… птеродактиль…», – стучало в моей голове. Я очень надеялся, что пульсация этой мысли будет продолжаться до тех пор, пока я не возьму себя в руки. А сейчас мне хотелось кричать, орать, забиться куда-нибудь, но только не в созданную своими руками ракушку-парашют, потому как эта ракушка была огромным, белым, ненормальным для этого мира и поэтому притягивающим внимание пятном.