Воцарилась тишина. Тяжелая, ватная, удушающая. Впитавшая в себя весь гул цеха. Даже Джером замер, перестав переминаться с ноги на ногу. Цифры висели в воздухе, сладкие и ядовитые, как сам товар. Они пахли новой жизнью. Дорогими лекарствами для отца. Стипендией в Принстоне. Спасением. Побегом. Они пахли всем, о чем они с Мией шептались по ночам на крыше, все эти долгие годы.

— Ну? — Атлас обратился к сестре. Он знал, что в ее голове, этом сверхмощном процессоре, уже крутился алгоритм, план, как максимально безопасно и выгодно избавиться от смертоносного груза. Но она молчала.

— Что «ну»? — будто вскипевшее молоко в кастрюле. — Первая степень. От десяти до двадцати лет в государственной тюрьме. Хотя если сдашь поставщика… — она подвела к главному. — Такие объемы просто так не теряют, Атти.

Поставщик. Угнанная машина в пыльном ангаре. Качественно. Надежно. Анонимно.

— И что ты предлагаешь? — Атлас ставил прикус — ее план не был похож на предложенное Форманом.

— Сдадим «Бешеным». Они пусть разбираются с тем, кто просрал партию на двести кусков, а мы скромно попросим вознаграждение в один процент от розницы, — она выпалила это одним выдохом. Самый мудрый и безопасный вариант. И самый обидный. Они теряли девяносто девять процентов вероятной прибыли. Или сколько это там в тех самых граммах, которые она так скрупулезно считала?

— Я не буду звонить ему, — отрезал Атлас.

Перспектива разговора с братом, униженной просьбы, виделась хуже тюрьмы. Не сама просьба, а ее контекст — он не мог прийти к Ашеру с товаром его же босса, как нищий, выпрашивающий подачку за возвращенный кошелек.

— Конечно, нет. Ты хочешь продать в розницу и наплевать на риск, — сестрица-перестраховщица заговорила сквозь сжатые зубы. — Скажи мне, ты для этого пахал последние несколько лет, чтобы получить прописку в Трентоне на двадцаточку?

— Даже не думай ему звонить, ясно? — в голосе Атласа прозвучали стальные нотки ультиматума, к которым он прибегал, когда все логические аргументы исчерпаны. Миа слабее физически, и в этом крылось ее главное, и самое опасное, оружие — ее всегда недооценивали. Зря.

— Позвони Дэдди, он все же наш крестный, — изворотливая лиса всегда находила обходной путь. Хитрая, расчетливая, гибкая. И полностью лишенная той слепой, волчьей ярости, что охватывала Атласа в минуты отчаяния. Он видел только цель, а для нее важен был каждый шаг на пути.

— Я не ребенок, — отрезал он, чувствуя, как детская обида на старшего брата и весь мир горьким комом подступает к горлу.

— По закону — да. И судить тебя будут как взрослого. Это тебе не Форман с его малолетними приводами за мелочевку...

— Приводы у мистера Уорда. У Формана чистое досье, я взял фамилию матери на совершеннолетие, — оскалился хитрый жук, похваставшись своей единственной жизненной победой.

— Я не побегу с этим к Ашеру, ясно?! — Атлас сорвался на крик, его голос грохнул о стены цеха, и где-то вдалеке, с медленным звоном, упал осколок стекла. Эхо прокатилось по помещению похоронным набатом.

— Предельно, — Миа смотрела на него со злобным, почти звериным прищуром. В ее глазах горел не страх, а вызов. Глубокая, пропастная трещина между ними, внезапно ставшая реальной.

— Ребят, хорош, — Джером почувствовал, как нарастает конфликт, который уже давно перестал быть о деньгах, а о чем-то гораздо более важном.

— Двести кусков, Миа, — тихо, почти интимно, напомнил Атлас. Не она ли так же рьяно, как и он, рвалась сбежать из этого ада? Она бы, как и все они, получила свой шанс. Свой куш.

Атлас навис над столом, подавляя привычным жестом — физическим превосходством, пытаясь вернуть контроль над ситуацией и над ней.

— Пятьдесят на каждого. Сможем отдать отца в приличный хоспис, — он нажал на самое больное, пытаясь играть на сентиментальности. Манипулировал. Недооценивал ее. Зря.

— Ему и так недолго осталось, — в ее голосе не было ни капли жалости, только невыносимая, как удар об лёд, правда. Правда, от которой сжималось сердце и рушились все иллюзии.

Ладони Атласа с глухим стуком обрушились на стол. Его задела не ее прагматичность. Его ранило предательство. Его тень, его вторая половина единого организма выживания, его союзник во всем вдруг отказался следовать за ним в огонь. Та, с кем он делил все — от крох до ярости, — внезапно выбрала сторону осторожности. И только сейчас, глядя в ее непокорные, наполненные многолетней мудростью глаза, Атлас с ужасом осознал, что за фанатичным стремлением к цели не заметил, как сестра успела вырасти. Без его ведома. Без его разрешения.

— Значит, делим на троих, — прошипел он, отступая на шаг. Бушующий гнев сменялся в нем титаническим усилием воли, превращаясь в необратимое решение. — Вы еще в деле?

Форман радостно обнажил крупные белые зубы. Азарт торговца, учуявшего наживу, начисто выжег в нем трусость.

— Эм? — уточнил Атлас, но Мастерс лишь испуганно метался взглядом, как загнанный зверь, не находя спасения ни в одном лице.

— Соглашайся, Эм, — неожиданно, тихо и с убийственной четкостью, произнесла Миа. — Вы оба нашли посылку. Оба не сообщили. Ты уже соучастник. Составишь другу компанию лет на пять минимум...

— Если нас поймают, — с хитрым прищуром уточнил Форман. — Но если поймают не нас…

— Ну конечно, — закивала Миа с горькой усмешкой. — Ваш фирменный фокус «приведи малого на работу». И кто этот несчастный?

«Бойся!» — увидел Атлас предупреждение в серых глазах — таких же, как у него. Он ступил с волчьей тропы и приблизился к красным флажкам вплотную. Им двигала не блажь: гордость, ярость, отчаяние заставили инстинкты умолкнуть.

— Берем Ирландца, — мрачно от безвыходности положения произнес Эванс и принял решение, которое, он чувствовал костями, навсегда изменит траекторию их жизней. И, возможно, проложит между ним и сестрой пропасть, через которую уже не перебросишь мост из рапир и общих ран.

— Энди? — Миа захохотала так пронзительно и безумно, как не смеялась, на памяти Атласа, никогда. — Атти, ты нарушаешь главное правило дилеров: не употребляй товар! — ее смех звенел стальным скрежетом, вызывая примитивное, темное желание впиться пальцами в ее тонкую шею, чтобы вернуть тишину и контроль.

— У меня он не брал, — по-крысиному открестился Форман, поднимая руки в показном отречении.

— Так Энди ж «розовый»! — Миа захохотала еще громче, и Атласу захотелось не просто закричать, а действительно ударить ее — не чтобы причинить боль, а чтобы разрушить эту стену ее превосходства, которая рушила все его планы.

— Значит, берем Ирландца, — сквозь стиснутые зубы, сквозь гнев и унижение, прошипел он. В голове уже складывался примитивный, прямолинейный план. Плевать, что сестра алым карандашом безжалостной логики указывала на все его фатальные изъяны. — Форман, свяжись с ним. — Эванс грубо, с ненавистью, затолкал кирпичи обратно в рюкзак и сделал резкий шаг к выходу, к точке невозврата.

И вдруг сестра перестала хохотать. Резко. Будто кто-то выключил звук.

— Ладно, — снисходительно выдохнула она, и в ее глазах не осталось ни искорки веселья. — Посмеялись и хватит. Теперь слушайте мой план. Единственный, после которого вы, с малой долей вероятности, доживете до моего выпускного. — Она с театральным жестом утирала мнимые слезы смеха манжетой застиранной толстовки, что некогда носил сам Атлас. А до него — Ашер. Это была их фамильная броня, пропахшая потом и памятью.

— Хочешь назад в долю? — с презрением спросил Атлас, чувствуя призрачный вкус победы. — Твоя упала на тридцать процентов. Или сколько там в граммах? — В его помутневшем от ярости сознании это была неслыханная щедрость — допустить ее до дела, которое она же и отвергала.

— Мне не нужны деньги, — огорошила она. Все замерли. — Вернее, нужны. Очень. Но не эти. Мне нужно, чтобы ты не сел, пока я не окончу школу и не свалю из этой дыры. Поэтому, — ее голос опустился, став тихим, холодным и опасным, как шипение воды на раскаленных камнях, — заткнитесь и слушайте.

Она откинулась на спинку стула, и в ее глазах зажегся тот самый безошибочный огонь стратега, который Атлас видел только в зеркале, готовясь к атаке на фехтовальной дорожке. Она не просто предлагала план. Она брала на себя командование.

— Четверть уходит оптом «усачу» из Аптауна, — ее слова повисли в воздухе, мгновенно перекрывая любой начинающийся ропот. — Это не доход. Это — страховой фонд. На случай, если кто-то накосячит. А вы обязательно накосячите. У вас в команде Ирландец.

Ее взгляд, тяжелый и предсказывающий, скользнул по Атласу, и он понял: она не сомневается, что косяк неизбежен. Она рассчитывает на него.

— Две четверти — на мелкий опт через проверенных людей Формана. Последняя — на розницу, но только через две, максимум три точки, которые «Бешеные» контролируют. Отстегнуть ребятам на точках за молчание, хозяевам заведений — за «аренду». Ирландцу в лапы — ни грамма. Он уже сгорел. Брать его только на сброс, если прижмут, как мистера Уорда. И да, — она сделала театральную паузу, дав словам вбиться в сознание, — вам придется отдать ему долю. До скольких упала моя?

Атлас едко усмехнулся, чувствуя, как его собственный план рассыпается в прах перед этой безупречной логикой.

— До двадцати? Не граммов. Процентов.

— Ты опять меня не слушал, — невозмутимо парировала Миа, будто констатировала факт неработоспособности детали. — До нуля. Мои двадцать вы отдадите Ирландцу. Это его цена за то, чтобы быть вашим амортизатором. Он согласится. Он отчаянный.

Она встала, и ее тень, худая и острая, легла на рюкзак.

— Моя доля — это не проценты с барыша, Атти, — ее голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Моя доля — это ваша свобода. Пока вы собирались играть в гангстеров, страхую ваши спины. Мой план — единственная причина, по которой вы не окажетесь в камере к следующему понедельнику.

Он смотрел на нее, и впервые за долгие годы видел не сестру, а чужого, опасного оператора, вычисляющего вероятности в уравнении, где их жизни были всего лишь переменными. Ее план был хорош. Смертельно эффективен. В нем была та самая железная логика, которую он так ценил в разборе машин — каждая деталь на своем месте, каждый риск просчитан и нивелирован.

Двадцать процентов — плата за их с Джеромом глупость и слепоту. И она права — это единственный разумный выход. Самый обидный, самый унизительный... и единственно верный. Она права. Всегда права. Атлас не видел этого, потому что смотрел на нее как на ребенка. Как на свою ответственность. А она все это время была ему ровней. И, возможно, в чем-то — превосходящим.

Она больше не его тень, не младшая сестра, которую нужно защищать. Она — та, кто уничтожал следы. Иронично, ведь происходила она из рода тех, кого учили их читать. Вулфы — одни из самых известных охотников на ведьм в истории Северо-Востока, и одна из них, похоже, родилась не по ту сторону костра. Атлас, видимо, тоже. Он чувствовал, как под ногами разгорается пламя. Они уже горели. Просто огонь был пока невидим.

Горькая пилюля, от которой сводило скулы, застряла в горле. Он так отчаянно цеплялся за роль лидера, защитника, того, кто вел их к свету. А оказалось, что Миа давно уже не следует за ним — она идет параллельным курсом, иногда подставляя плечо, а иногда безжалостно обрезая его крылья, чтобы он не разбился о скалы собственной самонадеянности.

Он посмотрел на рюкзак. Уже не просто на груз проблем, а на точку невозврата. Согласиться с Мией — значит признать, что его ярость и гордость вели их прямиком в ад. Отвергнуть — значит стать тем упрямым ослом, который тянет всех на дно. Атлас медленно кивнул. Не ей. Самому себе. Принятие решения.

— Ладно, — его голос прозвучал хрипло, сорвавшись с самого дна легких. — Делаем по-твоему.

Эти слова стоили ему дороже, чем любая драка, любая украденная машина. Они стоили ему короны, которую он никогда не носил, но чью тяжесть всегда ощущал на своих висках. Теперь он делил ее с той, кто оказался достоин. И впервые за долгое время он почувствовал не тяжесть ответственности, а странное, щемящее облегчение. Он был не один. Его тень обрела плоть, кровь и стальной, безжалостный разум.

Они уже горели. Но теперь, по крайней мере, они горели вместе. И если уж им суждено сгореть, то так, чтобы от их пламени осветился весь проклятый город, прежде чем он поглотит их окончательно.