Не на том берегу

Рассвет в Нордэме был не триумфом света, а медленным, неохотным размыканием ночных покровов. Атлас выбежал на пустынные улицы Нордсайда, когда солнце лишь розовило копоть на восточных скатах крыш. Его кроссовки отбивали ритмичный стук по треснувшему асфальту Миллер-стрит — ровный, гипнотизирующий такт, заглушавший хаос в голове.

Бег был его метафизическим побегом. Единственным временем, когда он принадлежал себе, а не разобранным автомобилям, не восторженным трибунам и не смертельным расчетам. Он миновал громаду моста Пионеров — стального гиганта, чьи опоры упирались в их берег, а пролеты вели в сияющее царство стекла и бетона. Мост был похож на гигантский переключатель, замыкающий два разных мира.

Свернув в Айрон Энд на Причал Металлистов, Атлас попал в иную реальность. Воздух, еще не успевший пропитаться промышленной гарью, был свеж и влажен. Над водой клубился утренний туман, медленно отступая под натиском апрельского солнца, обнажая ржавые корпуса барж и начищенные до блеска рубки частных катеров. В небе с визгом носились чайки, устраивая базар над рыбными потрохами. Глухие гудки с реки звучали как эхо из другого времени — когда этот причал был полон жизни, а не превратился в музей под открытым небом.

Атлас бежал по старой набережной, мимо вросших в бетон якорей и цепей, ограждавших пешеходную зону. Когда-то символы чего-то прочного и нерушимого, они теперь лишь ржавели, как и всё в этом городе.

Он замедлил шаг у знакомого ларька с выцветшей вывеской «Тако-Сан». Из открытого окошка валил пар, неся запах пережаренных кукурузных лепешек и мяса сомнительного происхождения — аромат, казавшийся инородным в утренней прохладе. Атлас иногда гадал, что сегодня в меню: голуби или чайки. Скорее, голуби. Чайки были жестче и отдавали рыбой — не лучшая рекомендация даже для Нордсайда.

— Эй, спортсмен! — крикнула ему дородная мексиканка Мария, вытирая руки о заляпанный фартук.

Атлас лишь молча помахал ей в ответ, сбавляя темп. Он никогда не покупал здесь еды. Дело было не в пустом кошельке — он просто знал слишком много о том, как она готовится. Но Мария была ему почти родной частью этого утреннего ритуала.

Он остановился у самого края причала, вцепился в ледяные звенья якорной цепи, ловя ртом воздух. Пар вырывался из его легких и растворялся в речном мареве. А по ту сторону Норд-Ривер лежал другой город. Не Нордэм, а его глянцевая, отполированная витрина. Небоскребы делового центра подпирали небо, их стеклянные стены плавились в лучах восхода, словно слитки чистого золота. Там жизнь подчинялась иным законам. Законам, в которых слово «страховка» не было ругательством, отцы не угасали от рака, а матери не пропадали на двух работах лишь ради того, чтобы просто не сдохнуть с голоду.

Атлас сжимал цепь так, что кости белели на пальцах. Норд-Ривер была шире и глубже, чем казалась. Граница между «здесь» и «там». Между «выживанием» и «жизнью». Атлас ненавидел тот сияющий берег. Ненавидел его спокойную, сытую уверенность. Но больше всего он ненавидел то, как сильно туда хотел.

Они с сестрой нашли способ перепрыгнуть через эту реку, и все свои силы последние несколько лет вкладывали в этот план. Стипендия в Принстоне. За последние пару десятков лет в требования внесли столько пунктов о «разностороннем развитии» и «лидерских качествах», что у таких, как они, появился призрачный шанс. Крохотный, но другой город им не оставил.

Атлас делал ставку на фехтование и изобразительное искусство, Миа — на общественные работы и фортепиано. Проклятые пляски в аляповатых шмотках чирлидеров стали их общим вкладом в резюме. Вот только общественный центр, ютящийся в стенах отжившего мюзик-холла «Монарх», доживал последние дни. Атлас мог фехтовать на крыше и рисовать дома, а Мие не повезло. Ни у кого в Нордсайде не стояло дома настроенного пианино. Ей приходилось подрабатывать в церкви, чтобы иметь возможность играть на их старом «Стейнвее», иначе навык ржавел. Мастерство, как лезвие, требовало постоянной точки. Атлас знал это лучше всех.

Он с силой оперся о холодные звенья цепи, глядя на маслянистую воду. Мысли об их хрупком плане были прерваны хриплым голосом.

— Че, парень, смотришь, как богатые завтракают? — это был Луис, старый рыбак и постоянный обитатель причала. Его смуглое лицо было испещрено морщинами, будто карта всех штормов, что он пережил. В Нордсайде редко доживали до таких лет, но Луису это удалось. — Держи, жена наготовила, не пропадать же добру. — Он протянул сандвич в вощеной бумаге.

Выглядел он куда заманчивее, чем дым из «Тако-Сан». Пахло свежим хлебом и чем-то съедобным. Возможно, внутри была даже не голубятина. Атлас, не колеблясь, взял еду.

— Спасибо, Луис. Передай Этель спасибо.

Здесь, на причале, между ними не было ни возраста, ни цвета кожи. Были только двое с одного берега, глядящих на чужое благополучие.

— Она тебя по утрам видит, все говорит – «этот мальчик, как призрак, бежит и ни разу не улыбнется».

— Я и есть призрак, — хмыкнул Атлас, вгрызаясь в сэндвич.

— Ну, призрак, — Луис хитро сощурился. — Кажется, к тебе твои живые.

Атлас обернулся. По набережной к нему спешила Джулия, толкая перед собой коляску. Даже после бессонных ночей и вечной усталости она была ослепительно красива. Ее темная кожа на утреннем солнце отливала медью, а лицо, обычно отмеченное заботой, сейчас озаряла улыбка.

В коляске сидел Эй-Джей. Малыш, в котором причудливо смешались черты двух рас — кудряшки цвета темного меда, щеки булочками и... глаза. Серые, бездонные, холодные. Глаза Вулфов. Такие же, как у Атласа, как у его брата Ашера. Фамильная черта их «волчьего выводка», пробившаяся сквозь все наследственные барьеры. Увидев дядю, малыш радостно залопотал и потянулся к нему пухлыми ручками.

Атлас наклонился и легко подхватил племянника. Ребенок крепко вцепился маленькой ладонью в его пропотевшую майку.

— Вот это рост! Скоро с тобой в баскетбол играть будем, — голос Атласа наконец смягчился, в нем появились несвойственные, теплые нотки. — Будешь играть с дядей, Эй Джей?

Он защекотал ребенка, и тот заливисто засмеялся. Лишь потом Атлас поднял взгляд на Джулию.

— И тебе привет, Джулс, — приветствие запоздало, но он сгладил это неловким, стремительным поцелуем в щеку.

— Как вы? — спросила Джулия, поправляя одеяльце в коляске. Ее взгляд снова стал серьезным, врачующим. — Справляетесь? Как папа? Нужны лекарства?

— Справляемся, — коротко ответил Атлас, покачивая племянника на руках. Стандартная, отработанная фраза. Он видел, что Джулия не верит. Она знала цену их «справляемся».

— Шарлотта… — имя свекрови Джулия произнесла осторожно, будто пробуя на вкус рану.

Атлас покачал головой, все еще глядя на племянника.

— Она из Вулфов, Джулс. Ей нужно время. Свыкнуться.

«Свыкнуться» было колоссальным преуменьшением. Род Вулфов уходил корнями в туманные предрассудки и кодекс чести, написанный кровью. Выбор старшего сына, Ашера, стал для Шарлотты не радостью, а ударом по самой основе ее мира. Смешение кровей она восприняла не как рождение новой жизни, а как предательство старой. Глупо. Мать даже не представляла, сколько теряла. Она лишала себя вот этого — возможности подержать на руках внука, чей один-единственный смех мог растопить лед в любом сердце. Но Шарлотта Вулф не переступала порог их дома. Даже рождение Эй-Джея не сдвинуло ее с мертвой точки. Для нее внук был не плотью от плоти, а живым укором, вечным напоминанием о сыне-«перебежчике».

— Знаю. Ничего не изменилось, но, — Джулия порылась в сумочке и достала несколько свернутых купюр. — Возьми, Атти. Хоть на что-то. На что угодно…

Он резко покачал головой, аккуратно возвращая малыша обратно в коляску.

— Нет. Ты лучше отложи это для себя. И для него, — он кивнул на племянника. — Черный день еще никто не отменял. А у вас он может наступить в любой момент.

Он посмотрел на Джулию, и в его глазах мелькнуло что-то тяжелое, предостерегающее.

— Скажи ему… Скажи Ашеру, чтобы был осторожнее. Бизнес Романо… — Атлас запнулся, подбирая слова. — Это не армия. Здесь не уходят в отставку. Понимаешь?

Он видел, как дрогнуло ее лицо. Джулия все понимала. Возможно, даже больше него.

— Побегу, — бросил Атлас, чмокнув ее в щеку.

Он развернулся и рванул с места, обратно в сторону Миллер-стрит, оставив Джулию с Эй Джеем на фоне сияющего, равнодушного города. Он бежал, чувствуя, как тяжесть взрослых проблем, чужих и своих, впивается в плечи острыми когтями. И единственным ответом был бег. Все быстрее. Пока ноги не онемеют, а мысли не перестанут мучить. Его кроссовки отбивали дробный ритм по плитам набережной, но сегодня бег не приносил облегчения. На перекрестке с Кей-стрит он замедлился, переводя дыхание, и его взгляд автоматически упал на бар «Халф-Вулф».

Заведение еще не открылось, но у входа, словно нарочито небрежный граффити, кучковалась банда байкеров. Косухи, испещренные нашивками, закатанные рукава, обнажавшие поплывшие армейские татуировки, кривые, лишенные веселья усмешки. «Бешеные Псы». Они давно стали частью пейзажа Нордсайда — грубой, грязной частью.

Атлас замер, став невидимым зрителем. Его сердце, уже выбивавшее дробь от бега, участило ритм, перейдя на тревожную, знакомую симфонию. Один из байкеров, массивный, с каменным, непроницаемым лицом, отделился от стаи, прислонившись к стене. Он снял шлем.

На солнце блеснули знакомые черты. Ашер. Его старший брат. Икар, чьи крылья — обшивка F-16 — вспыхнули над сирийской пустыней. Тот, кто улетел героем в униформе, вернулся в коже, пропахшей бензином и чужим страхом. Ашер поднял голову, и его взгляд — тяжелый, усталый, выжженный — нашел Атласа через улицу. На долю секунды в глубине его серых глаз мелькнула искра — не то признания, не то немого предупреждения. Затем — короткий, едва заметный кивок. Язык их племени.

Атлас ответил тем же. Ни улыбки, ни приветствия. Лишь констатация: «Я тебя вижу. Ты меня видишь. Мы по-прежнему на одном берегу грязной реки, только ты уже по уши в ней».

Он развернулся и побежал прочь, чувствуя спиной вес этого взгляда. Икар, обжегшийся о солнце, теперь носил его изображение на плече, отбитый иглой в кожу. Сейчас она пряталась под рукавом куртки, но Атлас знал, что она там есть. Его же собственный карандашный набросок, который Ашер когда-то назвал «слишком пафосным», теперь навеки вколочен в его плоть. Ирония судьбы? Или крик? Рисовать можно было на чем угодно. И за это, как выяснилось, платили куда лучше, чем за картины на холстах для приемной комиссии Принстона.

Дом встретил стерильным запахом дезинфекции, въевшимся в стены, и гнетущей тишиной, которую не решались нарушить даже доносящиеся с улицы звуки. Матери уже не было — она растворилась в утренней смене, чтобы к вечеру уйти на вторую. На плите, в исцарапаной эмалированной кастрюле, его дожидалась овсянка. Сваренная на воде. Безвкусная, серая масса, топливо для существования, а не еда для жизни. Атлас с отвращением отставил кастрюлю в сторону. Иногда даже животный инстинкт выживания сдавался перед тошнотворной беспросветностью этого бытия.

Из спальни бесшумно вышла Миа, на ходу заплетая растрепанные волосы. Ее лицо было прозрачным от усталости, под глазами залегла густая тень.

— Где ты был? — ее голос сорвался на резкую, материнскую нотку. — Опять на набережной? Почему один?

Атлас, все еще переводя дух, покачал головой.

— Тебе нельзя. Одной — тем более.

— Я не фарфоровая кукла! — вспыхнула она, ее глаза сверкнули обидой.

— Дело не в хрупкости, — его голос оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. — Речь о том, что ты белая девушка в Нордсайде. Нельзя. Даже местной. Одна на пустынной набережной. Ты хочешь, мы опознавали твой труп? — Он посмотрел на нее прямо. — Бегай на школьном стадионе. За забором. Это безопаснее.

Миа сжала губы, понимая, что он прав, но ненавидела эту правду. Она ненавидела все эти ограничения, эту невидимую клетку. Такова их натура. Полуволки любят свободу. Они навсегда останутся дикими. Они могли прикидываться ручными, терпеливо ждать, подставлять шею для ошейника. Но в их крови навсегда оставалась тоска по воле, а в пасти — привкус будущей крови. Они всегда держали нос по ветру, вынюхивая малейшую возможность. И когда она представится, не задумываясь перегрызут глотку сторожевому псу и укусят протянутую руку, лишь бы вырваться на свободу.

— Ладно. А ты идешь в школу? — спросила она, меняя тему.

— Да. А ты?

— Моя очередь смотреть за отцом, — она кивнула в сторону закрытой двери спальни. — Он еще спит. Встретимся на игре.

Атлас всегда удивлялся, как ей это удавалось. В ее дежурство отец всегда спал беспробудным сном. Атлас молча подошел к двери их комнаты и приоткрыл ее. В полумраке угадывалась фигура на кровати, неподвижная и хрупкая. Воздух был густым и спертым, пах лекарствами и болезнью. Он смотрел на эту дверь, за которой медленно угасал его отец, и чувствовал, как знакомое, холодное бешенство подступает к горлу. Они не могли так больше. Они не могли позволить ему умирать в этой комнате, пока они едят овсянку на воде и боятся лишний раз выйти на улицу.

«Скоро, — подумал он, глядя на дверь. — Это скоро закончится. Или мы все выберемся. Или сгорим, пытаясь».