Глава 19

Сан-Антонио, Техас

Январь, год Всадников двадцать седьмой

Трудно сказать, сколько раз за последние три дня я опасливо оглядывалась, уверенная, что увижу за спиной всадника. Несколько раз я слышала конский топот и впадала в панику, уверенная, что это Смерть гарцует на своем коне.

Но ни на дороге, ни в небе всадника не видно. Кажется, Смерть не спешит приводить свою угрозу в исполнение. В конце концов, он уже и раньше говорил что-то подобное, а я – вот она, живая и сама по себе.

Люди, сидящие вокруг в шумном ресторанчике, поглядывают на меня недоверчиво и с изрядной долей неприязни.

Растрепанные волосы, немытое тело, одежда с чужого плеча, плохо сидящая и рваная, ремень, который явно слишком велик для меня, к тому же на нем висит новый кинжал… Торопясь скорее скрыться от Смерти, я старалась не тратить время зря, так что эти вещи сняты с мертвецов, мимо которых лежал мой путь из Остина. Личных вещей у меня осталось совсем немного: в кармане куртки – тоже с чужого плеча – лежат несколько незнамо как уцелевших счетов на мое имя да мамино кольцо.

Обычно я подготовлена лучше и не так напугана.

Откусив от булки, я ловлю на себе взгляд молодой женщины, сидящей поодаль с другом. Я явно вызываю у нее отвращение.

Подняв кружку с кофе, салютую. Женщина поспешно отводит глаза.

А я кладу ноги на стоящий напротив стул и откидываюсь на спинку, чтобы разобраться в собственных мыслях и вслушаться заодно в неясный гул разговоров.

В первый момент это помогает расслабиться. В следующий – вспоминаю, как Танатос прижимал меня к себе, как его пальцы касались моей кожи. И его глаза, эти неистовые бездонные глаза… Его взгляд тоже ощущается как прикосновение. Все в нем, казалось, обещало…

Заполошный собачий лай и резкие птичьи крики из-за почты, стоящей на другой стороне улицы, заставляют меня отвлечься от мыслей.

Я только успеваю опустить кружку, когда по улице проносятся обезумевшие лошади, некоторые тащат за собой повозки. А следом в город врывается настоящее цунами смертельно перепуганных животных. С улицы слышатся крики людей, мимо которых несутся по улицам сотни неуправляемых существ.

– Черт!

Я вскакиваю со стула. И больше не успеваю ничего.

Все происходит точно так же, как в первый раз, когда я увидела появление Смерти.

Одновременно люди вокруг меня падают. Посетители – лицом в тарелку, официанты как подкошенные валятся на ходу, а блюда, которые они несли, летят на пол. Я слышу звон упавших приборов и запоздалое звяканье докатившихся наконец до края стола бокалов. А потом…

Безмолвие.

Тяжелое, сверхъестественное безмолвие.

Не обращая внимания на то, как дрожит рука, я ставлю кружку на столик.

Встаю, скрипнув стулом, – вдруг звук кажется непозволительно резким в этой тишине.

Как? Как ему удалось так быстро установить, где я? И так быстро добраться? Я сама прибыла сюда только полчаса назад.

«Ты вообразила, что это ты за мной охотишься. А тебе ни разу не пришло в голову, что на самом деле это я мог следить за тобой?»

Я начинаю двигаться, даже еще толком не сообразив, что буду делать дальше. Прохожу через дверь для персонала, оказываюсь в кухне ресторана. Тут набирает силу пожар, ощутимо пахнет дымом. Я отвожу взгляд от человека, навалившегося на плиту, – его одежда уже охвачена пламенем. Ему не помочь.

Вместо этого я хватаю все ножи, какие попадаются на глаза, сколько могу унести. Затем возвращаюсь в зал ресторана.

– Лазария! – гремит вдали голос Смерти, подхваченный эхом и ветром.

Волосы у меня на затылке поднимаются дыбом.

Он и в самом деле охотится на меня.

На соседнем стуле висит коричневая кожаная сумка, я хватаю ее. Высыпав содержимое, бросаю в нее ножи, после чего вешаю добычу на плечо.

– Выходи, кисмет! – гремит Танатос. – Я знаю, ты здесь, в этом городе!

Я спешу к выходу. Глазами сканирую улицу, ищу всадника.

– Лазария! – Кажется, что голос звучит отовсюду. Не представляю, с какой стороны он доносится.

Все еще кручу головой в поисках, как вдруг краем глаза замечаю движение. Вдалеке вижу небоскреб – нежилое здание, такие давно уже никто не использует. На моих глазах он начинает складываться гармошкой, этаж за этажом.

Я не могу оторвать глаз и просто смотрю.

Дом рушится с оглушающим грохотом. На том месте, где он только что стоял, понимается туча пепла и обломков.

– Приди, кисмет. Я не хочу похоронить тебя заживо.

У меня екает сердце.

Вот дьявол.

– Я здесь, Танатос! – кричу я, не желая прятаться, как мышь.

Мой голос тоже гремит и отзывается эхом, но я не уверена, что Смерть слышит. Невозможно определить, где сейчас он сам.

Боковым зрением я, кажется, снова улавливаю движение, разворачиваюсь – но там ничего, кроме нескольких тел и участка дороги. Вдалеке обваливается еще один многоэтажный дом, привлекая мое внимание к контурам зданий Сан-Антонио на фоне неба.

– Лазария. – От громового гласа Смерти я вся покрылась гусиной кожей.

Долго ждать не приходится – несколько минут, и вот уже рядом оглушительно хлопают его крылья. Танатос опускается на землю прямо передо мной, серебряные латы сверкают, крылья распахнуты.

За его спиной между тем обваливается еще один дом.

– Кисмет, – он произносит это так нежно, будто на языке у него тает вкусная шоколадка. – Твое время вышло. Сложи оружие.

– Нет, – предсказуемо отвечаю я.

– Я не хочу быть твоим врагом.

– Пока ты убиваешь всех на своем пути, мы будем врагами, – говорю я.

Смерть приближается ко мне, и в кои-то веки я не хватаюсь сразу же за оружие.

Мне не хотелось причинять ему боль и до нашей последней встречи. А теперь, после того как он спас и исцелил меня… я не могу себя заставить выхватить ножи из сумки. Знаю, звучит невероятно глупо, но так оно и есть.

Всадник останавливается в паре шагов.

– Тогда хватай свои клинки, кисмет. – Это звучит вызывающе. Видимо, он чувствует, в каком я раздрае.

Не дождавшись атаки, он подходит совсем близко. Взяв меня за руку, он сам направляет ее к ножу, висящему у меня на ремне. Сомкнув мои пальцы вокруг рукояти, он вытягивает оружие из ножен. И все это время в его глазах мерцают вызывающие, дерзкие искорки.

– Если мы враги, нападай на меня.

Я начинаю сопротивляться, только когда он подносит лезвие к собственной шее.

– Сделай это, – приказывает он. – Там, прямо под кожей, артерия, тебе нужно только надавить. В считанные секунды я истеку кровью, и победа останется за тобой.

– Перестань, – прошу я шепотом.

Смерть выпускает мою руку, нож выскальзывает из ослабевших пальцев и со стуком падает.

– Я не знаю как быть. – Эти слова признания неожиданно легко выплескиваются. – Я не хочу причинять тебе вред, но просто не вижу другого способа тебя остановить.

Смерть подносит руку к моей щеке, гладит ее, и я, как полная идиотка, позволяю ему касаться меня. Это, оказывается, намного приятнее, чем мне помнилось.

– Прежде, до того как я исцелил тебя, – негромко говорит всадник, – я считал, что использовать мою силу для излечения неправильно. Теперь я вижу, что ошибался. – Он пристально смотрит на мои губы. – Я ловлю себя на том, что ищу новый предлог, чтобы удержать тебя рядом с собой.

Это последнее признание, как мне кажется, слетает с его губ неожиданно для него самого.

Он снова смотрит мне в глаза, и мое сердце пропускает удар. Все запретные мысли о нем, которые крутились в голове последние месяцы, мысли, которые копошились в мозгу долгими одинокими ночами в дороге, – все они сейчас поднимаются на поверхность. До недавнего времени я была уверена, что это притяжение одностороннее. Теперь, зная, что это не так, что Смерть хочет этого даже больше, чем я…

Во мне, где-то в глубине начинает пульсировать совершенно неуместная боль.

А Танатос замечает мою краденую сумку. Он открывает ее и долго рассматривает ножи.

– Предполагаю, что они предназначены для меня. – Он говорит об этом так непринужденно, так бесстрашно. А ведь это должно было бы развеять странное сексуальное напряжение между нами.

Но нет.

– Я не позволю тебе забрать меня, – враждебно предупреждаю я.

– Я не позволю тебе выбирать, – парирует Танатос, поднимая на меня взгляд.

Тем не менее он до сих пор не схватил меня. Он продолжает стоять, не касаясь, как будто ждет, что я сама упаду в его объятия. Если дело в этом, он может ждать до второго пришествия.

Наконец Смерть берет меня за подбородок, при этом ноздри у него раздуваются.

– Скажи мне, что ты не чувствуешь этого… этой всепоглощающей нужды.

Под его горящим взглядом у меня все внутри переворачивается.

– Ничего такого я не чувствую. – Но меня выдает дрогнувший и враз севший голос.

Танатос щурится. И медленно улыбается.

– Я сосчитаю до тысячи, – сообщает он. – Это щедро, а я и намерен быть с тобой щедрым. Ты вольна делать все, что сочтешь нужным, в эту тысячу секунд. Я не стану наносить ответных ударов, не стану тебя преследовать, но, как только выйдет время, мы перестанем играть в твою игру. Сыграем в мою.

Мы никогда не играли ни в какие игры. Никогда.

У меня падает сердце.

– Я не собираюсь…

– Один… два… три… – начинает он считать с печальным, прямо-таки похоронным лицом.

Потеряв дар речи, я стою, смотрю на него, потом озираюсь вокруг – и берусь за дело.

Скинув сумку с плеча, я даю ей упасть на землю. Присев, достаю один нож и отпиливаю наплечный ремень сумки. Поигрывая ремнем, вскользь гляжу на всадника.

Он вскидывает брови.

– Шестьдесят семь… шестьдесят восемь…

– Отвернись, – командую я, почти уверенная, что он проигнорирует мое требование. Каково же мое удивление, когда он поворачивается ко мне своими исполинскими крыльями.

При виде угольно-черных перьев у меня сбивается дыхание. Я подхожу к нему сзади – и по коже бегут мурашки от легких щекочущих прикосновений. Могу поклясться, что слышу прерывистый вздох Танатоса. Я не единственная так реагирую на наш контакт.

Я хватаю всадника за руку, потом ловлю вторую и соединяю их за его спиной. Связываю его кожаным ремнем от сумки и затягиваю несколько узлов как можно крепче. Он покачивается.

– Мне это нравится, кисмет, – произносит он. – Это заставляет меня думать о тебе очень… по-человечески.

Эти слова заставляют меня поежиться.

Только закончив свои труды, я вспоминаю о сверхъестественной силе всадника. Он справится с этими путами за секунду.

Проклятье.

Я развязываю его руки.

– Почему бы тебе не сосредоточиться на счете? А то придется дать мне дополнительное время, – ворчливо говорю я, отступая.

Смерть мрачно смеется, и от этого звука у меня шевелятся волосы на голове.

– Ты никуда не пойдешь, – торжественно возглашает он.

От непоколебимой уверенности в его голосе я вздрагиваю.

– Повернись, – вновь командую я.

И опять я не жду, что он послушается, но он выполняет требование. Теперь всадник снова стоит ко мне лицом, в глазах его зловеще горит предвкушение. Он фыркает.

– Как насчет крыльев? Их ты не забыла связать? Мне нравится быть связанным ради тебя.

Я вынимаю из сумки один из ножей, чтобы откромсать низ своей рубахи. Этот лоскут он тоже разорвет в один миг, но если уж в ближайшие десять минут он согласен играть по моим правилам, постараюсь затормозить его еще хоть чуточку.

Комкая в руках ткань, я шагаю к всаднику.

– На колени.

Танатос долго смотрит на меня сверху вниз тем самым взглядом. Не отводя глаз, он опускается на одно колено, а потом на оба.

Куском материи я завязываю ему глаза.

– Убить меня было бы проще, – замечает он.

Пожалуй. Я сглатываю – тихо, чтобы он не заметил. Ужасная правда состоит в том, что я больше не могу равнодушно смотреть на страдания всадника. У меня просто не поднимается рука на него.

Поэтому, вместо того чтобы убивать, я завязываю на его затылке еще один узел, стараясь не обращать внимания на небесно-прекрасные черты Смерти и на то, какие шелковистые у него волосы. А вот с тем, какие непривычные ощущения, какие воспоминания пробуждает во мне его запах, я ничего поделать не могу.

Он прижимает меня к груди, баюкает, пальцы ласково гладят мое лицо…

– Пойдем со мной, – тихо просит Смерть, как будто и он сейчас подумал о том же. Голос мягкий – это мольба. Это так на него не похоже. – Сними с меня эти узы и иди со мной по собственной свободной воле.

– Ты же сказал, что больше не будешь меня уговаривать, – напоминаю я.

– Я был неправ, – просто отвечает он. – Идем же со мной, Лазария. Позволь мне узнать, каково это – обнимать тебя, вместо того чтобы сражаться с тобой.

Обнимать меня? Что он вообще собирается делать, когда возьмет меня в плен?

Неважно, Лазария. Все равно это не твоя судьба.

Я наклоняюсь прямо к его уху.

– Нет.

На лице Смерти медленно появляется инфернальная усмешка. Даже с завязанными глазами он страшен.

– Тогда лучше беги, кисмет.

И я бегу.

Бегу со всех ног, зажав в каждой руке по ножу. Еще два втиснуты в ножны на боку.

Не знаю, что буду с ними делать – желание ранить всадника улетучилось.

Ты ведь можешь просто пойти с ним.

От этой мысли я чуть не останавливаюсь как вкопанная.

Я так привыкла вечно выступать против него, что, по сути дела, никогда даже не вдумывалась в это его предложение. Если бы я шла вместе с Танатосом… А что, есть ведь множество способов помешать ему двигаться из города в город.

Поэтому я резко останавливаюсь, согнувшись пополам и судорожно втягивая воздух.

Я могу пойти с ним.

Но… тогда я не смогу предупреждать города. Придется вырабатывать новую стратегию. Все время взгляд Смерти будет устремлен на меня – этот мрачный, пронизывающий взгляд, не обещающий ничего хорошего. Долго ли я сумею ему противиться? Неделю? Две? Это я, пожалуй, слишком себе льщу. Его красота уже не дает мне покоя, а остаться рядом с ним надолго? При том что он не скрывает своего желания как минимум удержать меня при себе? Я долго не продержусь, уступлю. И, скорее всего, достаточно быстро. Тем более зная, что он поддался этому ужасному притяжению между нами.

Я снова бросаюсь наутек.

Все же удрать от него – пока лучшее, что я могу сделать.

Не успеваю я отбежать еще на один квартал, как земля сотрясается. Я замираю на месте, оглядывая окружающие дома. Вот автостоянка, переоборудованная в коновязь для лошадей, рядом – многоэтажный жилой дом с битыми стеклами в окнах и пересекающими улицу бельевыми веревками. Через дорогу – еще одно высокое здание, украшенное яркими и красочными граффити.

Все это каким-то образом кажется и поблекшим, и до странности живым.

И я совершенно ясно понимаю, что сейчас окружающие махины обвалятся прямо на меня. Перспектива оказаться заживо здесь погребенной заставляет меня содрогнуться.

Я не о том волновалась.

Дома не собираются падать. Все намного, намного хуже.

Вокруг меня со всех сторон восстают мертвецы.