Глава III
Мать дает ему другие наставления

Сынок, всего, что я сказала тебе до этой минуты, мало, хотя тебе, возможно, и кажется, что слишком много, затем что молодежь неохотно слушает советы и наставления старших; наберись терпения, ибо мне остается сказать тебе самое главное, что всего важней для твоего благополучия. Будь у меня больше времени, я бы без остатка его потратила, чтобы помочь тебе в этом. Я не как те слишком сердобольные матери, что воспитывают сыновей распущенными и привычными к злу; мне мало видеть в тебе телесное здоровье и крепость, я хочу, чтобы ты прежде всего был благовоспитан, так как без доброго воспитания телесное здоровье не так ценится, более того, многие его ни во что не поставят. А как материнская любовь понуждает меня давать тебе добрые уроки и советы для твоего блага, будь любезен слушать внимательно и сохранить в сердце все, что я скажу.

Прежде всего увещеваю тебя разуметь, что ты осел, и неотступно с этим сообразоваться; остерегайся возгордиться от какой-нибудь сумасбродной и тщеславной мысли, уверившись, что ты не таков, каким природа тебя сотворила, ибо непременно наделаешь беды и рухнешь туда, откуда выхода не сыщешь. Так приключилось с одним ослом, нашим родственником, о чьем несчастье мой отец часто говаривал со слезами на глазах, ибо был его двоюродным братом и любил его сердечно.

Тот служил доброму селянину, отправлявшему его пастись в обществе прочей своей скотинки вместе с храбрым сторожевым псом, что сражался не раз против голодного волка и выходил из сражения со славной победой. Однажды, покамест осел отдыхал под древесной сенью для лучшего пищеварения, начала будоражить его мозги некая дымная причуда, и он повел сам с собою такие рассуждения. Он говорил: «Если пес, не такой рослый, как я, и не такой сильный, чтобы носить и четверть того веса, какой я обыкновенно ношу, сражается с волком и одолевает, отчего не предположить, что и я его одолею и убью? Воистину, я низко ценю свои силы; не хочу, чтобы и впредь было так. И тело, и силы мои больше, чем у пса, так что, воротись волк, я ему покажу, кто я таков и что теперь ему иметь дело уж не с собаками». И, поднявшись с этой суетной мыслью, принялся пердеть и реветь, будто уже убил волка. А тот, будучи неподалеку, заслышал его рев и потихоньку приближался к тому месту, где обретался осел, с намерением промыслить себе добрый ужин. Мышь, оказавшаяся поблизости, увидала, как волк направляется к ослу, и, движимая состраданием, видя, что тот один (селянин был дома, с овцами и псом), известила его, что волк идет: пусть убирается, коли хочет спастись. «Как! – отвечал он, – мне бежать – мне, готовому выйти и против тех, кто поболее его? Так пусть приходит: найдется мясо для его зубов». «Я уверена, – возразила мышь, – что слова твои правдивы, хоть и не в твоем смысле: уж верно, он найдет мясо по своим зубам и прекрасно отужинает». Вскоре явился перед ним волк и приветствовал его с великой веселостью, показав свои острые зубы. «Даты думаешь, – отвечал осел на его приветствие, – задобрить меня своим учтивством? Не бывать по-твоему». С этими словами он крепко пернул полдюжины раз и четырежды скакнул, а потом ринулся прямо на волка, который, лопаясь со смеху, запустил в него острые зубы, в два счета уложил его наземь и начал рвать. На счастье осла, выбежал на шум селянин с собакой, и волк, едва их завидев, тотчас пустился прочь.

Но впредь с ним обходились так дурно, как отродясь не доставалось вьючному ослу; он вечно ходил побитым и умер жалким образом. Вот до чего довело его сумасбродство, а знай он себя и поступай, как подобает ослу, не стряслось бы этой беды. Он прав в том, что у пса нет ни такого тела, ни такой силы, чтобы носить вьюки, затем что природа не к тому его создавала. Ему, однако же, дана большая крепость духа и сердца, так что он может одолеть волка; этим природа не наделила осла, хотя дала ему тело крупнее и выносливее, чтобы таскать вьюки, для каковой службы он и сотворен. Посему не найдется звания более значительного, чтобы почтить нашу знатность, чем звание вьючного животного, ибо оно точно нам подходит^[68].

Потому помни всегда, что ты осленок, и не мысли о себе высоко. Может случиться и так, что ласковый хозяин, которому ты будешь назначен в службу, удостоит тебя некоей особой почести, именно велит носить седло для верховой езды или взденет на тебя разукрашенное вьючное седлецо и не будет тебя употреблять в носке кулей и бочонков. Если тебе такое выпадет, берегись, как бы дым честолюбия не ослепил тебя, мешая познавать самого себя и внушая мысль, что ты не осел, хотя бы ты и видел, что другие из твоей породы дурно наряжены и сносят обращение, приличное ослам, и хотя бы сами они, видя, как высоко ты вознесся, оказывали тебе почтение. Потому что если не будешь считать себя тем, что ты есть, то станешь вытворять всякие дерзости и тем раздражишь хозяина, так что он сыграет над тобой какую-нибудь шутку, которая придется тебе не по нраву.

Хочу, кстати, привести тебе пример, который я слышала от доброго старца, моего отца, воистину бывшего одним из мудрейших ослов в свете. О, как бы мне хотелось, чтобы он был жив и поныне! Я уверена, он дал бы тебе много полезных наставлений, как управлять самим собою. Сказывал он, как в древние времена, пока еще звери добивались ученых степеней, одного осла как-то раз навьючили статуей Юпитера, чтобы отвезти ее в некий город^[69]. Проходили они первой сельской округой, какая им встретилась, и все тамошние жители при виде изваяния преклоняли колени с величайшим почтением. Осел, видя это коленопреклонение, подумал, что оно воздается его величию; потому, из кожи выпрыгивая от радости, он остановился и не желал идти дальше, воображая себя богом этих людей. Тогда его погонщик, видя таковую его наглость, схватился за суковатую палку и принялся не шутя выколачивать из него пыль, да так ему задал, что едва не сокрушил костей, приговаривая: «Пошла, одурелая скотина, ты ведь не бог, хоть его и тащишь, и почесть эта – не тебе, но тому, кого ты несешь». Тогда этот несчастный понял, что мечта его пошла прахом, он не почесть снискал, а стяжал беду и насмешки, ибо все свистели ему вослед из-за великого его помешательства.

Из сего примера научись, сын мой, не заноситься ни от одной привилегии, какую получишь от хозяина, ибо ты всегда будешь, как все остальные, ослом по природе, хотя бы по счастливому жребию ты лучше наряжался и наслаждался лучшим обращением. Увещеваю тебя еще охотно выслушивать внушения, наставления, предостережения и увещевания и даже попреки от других, в особенности от друзей. Знай, что природа дала нам, ослам, большие уши, чтобы слушать исправно и охотно, и таким образом позаботилась о наших изъянах. Мы ведь изрядно глупы и худо приспособлены рассуждать и находить решения в наших обстоятельствах, а потому должны слушать других и у них научаться.

Говорил мой дядя, зрелый летами и разумом, что животное, которое само знает все, что ему надобно, – наилучшее; которое, само не зная, склоняет слух к чужим наставлениям, – хорошее; но то, которое и не знает, и не желает научиться от других, – дурное животное^[70]. Поэтому, сын мой, довольствуйся тем, чтобы слушать других, и знай, что природа оказала нашей немощи отменную милость, именно: среди животных мы самые послушные и легче всего понимаем людей. Поэтому, когда окажешься или на дороге, или в других обстоятельствах при их беседе, навостри уши и слушай прилежно, ибо научишься многим прекрасным вещам, которые тебе потом весьма пригодятся, и узнаешь, как с их помощью управлять самим собой.

Всячески остерегайся также быть прожорой и лакомкой, ибо это – порок, который делает животных ленивыми и ничего не стоящими в работе; более того, он подвергает их жизнь явной опасности, а особенно нашу, ослиную, из-за недуга, к которому мы наклонны, как ты уже усвоил; оттого они еще и делаются всему свету ненавистны, и каждый старается учинить над ними какую-нибудь шутку; наконец, это верное средство погубить и их качества, и почести, и самое жизнь. В этом могут тебе служить примером мыши, которые, будучи лакомками, то так, то этак попадаются в мышеловки; вот послушай о них историю.

Глава IV
Она рассказывает историю о мышах

Мыши в древности довольствовались плодами земли, как доныне поступают другие животные, оттого люди и кошки позволяли им жить в мире и покое; когда же, побежденные пороком чревоугодия, они взялись за яства жирные и богатые, тут их и начали гнать и убивать.

Однажды нескольких из них республика отрядила лазутчиками по свету; очутившись в неких богатых кладовых, они забавы ради смазали себе горло кусочком шпика. Это показалось им много лучше плодов земли, и, думая, что глупы же они были до сего часа, они рассудили впредь питаться шпиком, сыром и всяким жирным и масленым, так что вернулись в поля в отменном здравии и раздобревшие. По приходе домой, созвав всеобщий собор мышей для публичного оглашения своего отчета, они имели вид, много отличный от того, в каком уходили. Другие заметили их цветущий облик, и не без великой зависти, а потому прежде всего прочего спросили, где и как им удалось так богато столоваться. Те с готовностью представили весь ход дела, как рассказано. Когда одно животное впадает в заблуждение, оно не довольствуется одиночеством, но усильно тянет за собой остальных: так и они постарались склонить других мышей к тому же, говоря между прочим, что нет безумия вящего, чем упускать великое благо из-за намерения оставаться в природных пределах и идти стезею предков, коим не должно подражать, если имеешь немного проницательности.

Их увещевания почти всякому проникли в сердце; посчитали голоса и приняли нерушимый закон, чтобы всем мышам вкушать также хлеб, политый маслом, и подобную снедь. При подсчете голосов обнаружилась среди мышей одна, и разумом и шкурой седая, которая стала возражать против этого закона, говоря, что хотя добывать масленую снедь, по опыту, который виден в нынешних докладчиках, и кажется лучше, однако следует принять в соображение, что этим нельзя промышлять, не подвергая свою жизнь величайшей опасности. Ибо приходится или красть эту снедь у людей из кладовых, или же принимать у них из рук по доброй их воле. Что до первого решения, тут угроза неминуема, затем что люди, раздраженные этими кражами, возьмутся за кары самые суровые, не щадя их жизни. А что до второго, не видно, как добиться такого успеха, ибо нет таких безумных, чтобы соглашались вышвырнуть приготовленное для себя; а если кто и согласился бы, то сделал это для своей выгоды, именно чтобы таким манером получить удовольствие, играя с мышью шутки, дающие ему от души посмеяться. В подтверждение этому она рассказала такую историю^[71].

Был у одного селянина верный сторожевой пес; хозяин жил, как по его состоянию полагалось, так что у пса было не слишком много способов сытно кормиться; он довольствовался теми кусками черствого черного хлеба, какие ему давали, а впрочем, его много ласкали, и он знать не знал, что такое растолстеть. Часто наведывался в деревню господин этого селянина, привозя с собой комнатного пса, из тех, чья должность – вылизывать тарелки и хорошенько умащать себе глотку, о большем не думая. Этот пес ревностно отправлял свою службу и весьма раздобрел, так что все видели в нем любимца семьи, он же этим упивался и мнил себя средь собачества первым разумником, почитая других за ничто. И вот однажды худой пес, видя, в какой тот пребывает холе, ему позавидовал, а потому спросил, где сыскал он такой благой жребий, с мыслью выбиться самому и сделаться ему сотоварищем, если получится.

«Братец мой, – отвечал тот, – мое усердие, мои прекрасные глаза и умение снискать благосклонность привели меня к тому положению, которое ты видишь. Знай, что мой хозяин меж всеми собаками, коих он держит дома для охоты, избрал меня одного, дабы излить свое благоволение. И не один он меня любит, но и все прочие в доме наперебой ласкают меня и дарят лакомым куском. О, если б ты знал, в каком величии я обретаюсь и каково мое благоденствие, ты бы дивился, примись я за сухой хлеб, пусть и белый. Гляди! Уверяю тебя, участь моя такова, что я в силах делать добро другим: коли хочешь проверить, приходи как-нибудь со мной в дом, я разделю с тобой мое благополучие».

«Я буду тебе признателен, – отвечал худой, – прошу, исполни это».

Уговорились: тот взял его в сотоварищи и ввел в дом, и так как он был псом селянина, его впустили, хотя не без затруднений. Это доставило ему случай погрызть кости; но с течением времени он видел, что новый его товарищ непрестанно подвергается разным шуткам, чрез меру тягостным, от которых тамошний люд получал величайшее удовольствие. То привешивали ему на хвост надутый пузырь, полный гороха, отчего он бегал в такой тревоге и страхе, какие только можно вообразить; то надевали на шею шутихи, от великого треска которых бедняк будто память терял; то засовывали голову в мешок, от чего он мало что не ошалевал, натыкаясь на стены. Бросали его в воду, а иной раз чуть не ошпаривали кипятком или опаляли головнею. Словом, играли над ним такие шутки и такие творили обиды, что удивительно, как он жив оставался.

А вместо утешения в этих бедствиях, когда спускали охотничьих псов со сворки, тотчас все кидались вслед ему, облаивая, а бывало, что и кусая, ибо не могли снести, что их одноплеменник доведен до такого презрительного состояния по вине чревоугодия.

Когда худой пес увидал эти резвости, тотчас убрался из дома и, рассуждая сам с собою, молвил: «Я дивился людскому безрассудству, что по доброй воле они кидают свою еду этому бездельному и никчемному псу. Теперь я уверен, что они так поступают для своей выгоды и ради повода посмеяться. Со мной такому не бывать, ибо мне честь отрадней глотки и вкуснее хлеб черный и черствый, но в мире и покое, чем политый маслом, но средь такого глумления и огорчения. Пускай его толстеет, сколько ему угодно, я же рад быть худым, но чтоб уважал меня и хозяин, и другие собаки».

Таков был рассказ мудрой мыши, к которому она присовокупила, что надлежит хорошенько размыслить обо всем сказанном и не натворить никаких безрассудств ради чревоугодия – словом, довольствоваться жизнью, какую вели их предки. Весьма немногие стали на ее сторону; ответ ей был таков, что они все-таки намерены следовать первому решению, а не второму и что ничуть не страшатся людского преследования и ловушек, затем что с их проворством и умением укрываться в щелях останутся в безопасности. Недолго, однако же, это им помогало, так как люди изобрели способ ловить их и уничтожать, да и сами они своей ненасытимой жадностью навлекли на себя враждебность кошек, что произошло по такой причине.