Отзывы на книгу «Фронт»

Эту книгу желательно читать вместе с биографией автора — Лариса Рейснер и ее судьба однозначно заслуживают восхищения. Сама же книга — очень "женская" публицистика о Гражданской войне. Серьезно, количество описаний пейзажа, розовых закатов, тонущих в Волге, эмоций, метафор, сравнений и моря эпитетов — местами за границей комфортного чтения. Первые несколько фрагментов из очерка "Астрахань" можно выдергивать и вставлять в любую книгу — тишь и гладь, природа прекрасна, идеальное сочинение, так и не скажешь, откуда эпизод. Иногда эти "лиричные" эпизоды немного сбивают с толку.

Но при этом книга очень личная: много деталей, имен, ярких образов живых людей. Местами похоже на дневник, каждая часть — самостоятельное законченное впечатление об отдельном промежутке истории. Рейснер обращает особое внимание на простых жителей, на матерей, ищущих детей, на жен, всех спрашивающих о пропавшем муже, на сирот-детей. Много описаний голода, грязи, спешных отъездов, суеты, шума и путаницы. Встречаются на страницах по-настоящему сильные личности, которыми хочется восхищаться — все, правда, со стороны большевиков, но один только образ восьмидесятилетнего старика, нашедшего в революции вторую юность, которого даже смерть практически боится трогать, чего стоит. Пафосно, но впечатляет.

Читается легко и живо, если смириться с чересчур богатым и эмоциональным языком. Рекомендую ознакомиться интересующимся эпохой.

"Слово должно светиться" - так написал Юрий Олеша. Так вот: произведение "Фронт" Ларисы Рейснер вовсю светится. Каждое слово в этом произведении о непростом времени - начале 20 века - светится.
1919 год - гражданская война, о которой очевидец и участник Лариса Рейснер пишет красивыми словами.
О гибели семьи ( не своей) пишет так: "Они сидели за нищим обедом, когда случаю было угодно сбросить на их дырявую крышу бомбу с английского аэроплана". Ох, уж эти англосаксы, везде успевают ( тогда прямо, сейчас - косвенно). После этой бомбежки выжила мать и два сына восьми и двух лет, которому пришлось до колена ампутировать ногу. О больном маленьком ребенке и матери написано сильно, очень сильно.
Автор, побывавшая на фронте, считает, что "не бои, не раны, не огонь страшен на фронте". Страшно совсем другое. Главное - не попасть в плен и умереть достойной смертью с оружием в руках и среди своих.
Несмотря на военные действия, в которых участвует автор, она красиво пишет о природе, о морских далях, о голубых бухтах Каспия. Стиль написания похож на стиль Константина Паустовского.
Действия происходят плавно, никакой динамики, несмотря на описание боев. Но читается с интересом.
Иногда встречаются фамилии участников, но все были незнакомые, кроме Михаила Калинина.
Первое знакомство с автором состоялось - приятное. Продолжу знакомство с другой книгой, которая называется "Афганистан".

Страх смерти, который на слабых лицах застывает, как жир на остывшей тарелке, на этом милом и мужественном лице зарисует свои лучшие морозные узоры, сказочные, бесконечные, неподвижно улыбающиеся.
Так гибнут дети революции.

Талантливая и красивая, резкая и тонко чувствующая, комиссар и поэтесса - Рейснер, конечно, не могла пройти мимо меня. Вернее, я мимо нее - такой противоречивой и стремительной. Оказалось, у нас обеих есть стихи о тургеневском Рудине! Рейснер с отцом издавали даже журнал с таким названием, Ларисе тогда было всего 18 лет. Потом она примет участие в красноармейских походах, поедет с советской дипломатической миссией в Афганистан, будет возлюбленной Блока, а Пастернак назовет в ее честь главную героиню своего известного романа... Фигура Рейснер выдающаяся, ничего не скажешь.

Книга, о которой я пишу, включает в себя два сборника очерков - "Фронт" и "Афганистан" (неожиданно второй понравился мне больше), "Автобиографический роман", где Лариса выводит себя под псевдонимом Ариадны - начинающей поэтессы, посещающей известное богемное кафе "Бродячая собака". Завершается издание несколькими критическими статьями и эссе - увы, мало мне понятными.

Язык Рейснер вообще очень избыточен, невероятно образен, как можно заметить уже по приведенной мной выше цитате. А как вам это:

...Сама праправнучка знаменитого пекаря сохранила сахарную белизну французской булки, эту сочную, теплую мякоть, в которой навеки увязла вставная челюсть маститого археолога. Она белокура, как румяный крендель, обмазанный сверху пером, обмокнутым в желток; над маленькими светлыми глазками из голубоватой сыворотки, какою замешивают тесто, - белые ресницы, обсыпанные мукой. Кондитерские плечи, сдобная талия, тяжелый круп и могучий живот, к которому ее бабка прижимала пудовый ржаной хлеб, отрезая от него дымящиеся ломти.

Иногда через это тяжело пробираться по тексту, а иногда это манит и не отпускает, пробуждая аппетит, как запах свежего хлеба...

От стихов Ларисы я ждала похожей богатой образности и стремительности, но они мне показались тяжеловесными, какими-то, что ли, салонными... Возможно, я читала ранние опыты (в книге стихов нет, искала просто в Сети). Думаю, со временем и ее проза могла стать более аскетичной, просто в молодости пишется много, бурно и чересчур (на фронте она - в 23 года, в Афганистане - в 26). Конечно, это лишь мое предположение.

На сцене она стоит со своей поэзией, точно рыцарь с мечом на страже оружия накануне посвящения в высокое достоинство. И даже там, где стихия прорывала неискусную и непослушную форму, слова и формы сливаются у нее в целое весеннее бездорожье, где беспокойно и радостно гуляет ветер, и тает, и возбужденно пахнет землей.

Удивительная женщина, о которой хочется читать и писать еще!

Документальные очерки, в интересной литературной подаче - от метафоричного, усложненного образными вычурностями описания боевых действий Волжско-Каспийской флотилии, до рассудительного и взвешенного - «Против литературного бандитизма».
Книгу стоит прочитать полностью, только так можно убедится в многогранности таланта Рейснейр и почерпнуть дополнительные знания о возможностях русского языка, способах применения, казалось бы не сочетаемых слов, в структуре предложений.
Стиль изложения событий Гражданской войны, поражает и путает, зачем такое цветастое нагромождение изложения, учитывая революционный и боевой опыт писательницы?
Судя по всему перед нами пример выверенного агитпропа, направленный на определенную целевую аудиторию, возможно на прослойку русской интеллигенции, привыкшей доверять сложному, округлому словосложению, а не выверенному и острому, как бритва призыву: Земля - крестьянам!
«…на дороге до сих пор, алеют запекшиеся лужи, и вокруг них великолепный румянец осенних кленов кажется следом избиения..»
В очерках о Германии, перед нами уже другое дарование Ларисы - исследование и анализ провала восстания в Гамбурге, журналисткая работа, с вкраплениями пролетарской сатиры, в описании сытой жизни обывателей.
«…самые пламенные слова революции все-таки написаны грубой масляной краской на дешевом красном коленкоре.»
Историческая заметка о декабристах, о нерешительности и о предательстве, освещает другие грани, дворян декабристов, Рейснер лишает их ореола героев-мучеников.
«Декабристам было не к спеху с революцией, они могли ждать…»
Книга заканчивается очень показательной статьей «Против литературного бандитизма». Красота революции, начала меркнуть и ее место начинает занимать обыденность строительства социализма, которому требуется кроткое подчинение, а не буря пламенной души революции.
«И всякая попытка вести ее против натурализма, в сторону заслащенной, подмалеванной, бесконечно лживой мещанской идеализации должна быть отбита самым решительным образом.»
И Рейнер борется с искажениями, с уменьшением жара революции и с гашением страсти борьбы за светлое будущее, не понимая что огненное время прошло.
Революция уже начала пожирать своих детей.
«Камень, железо и асфальт гнутся и стонут в стихах Маяковского. Через толщу тротуаров, из-под каменных гор приходит его гнев, его месть, его жажда освобождения.»

О ней ходит множество легенд. Рейснер стала прототипом героини-комиссара в Оптимистической трагедии и под своим именем - роковой злодейкой в Бронепароходах. Даже предисловие сообщает о любви к ней Гумилева, Пастернака и Мандельштама.
А настоящая Рейснер рассказала о себе и о фронте, посвятив в 1924 г. книгу рабфакам. "Пусть прочтут как это было!", узнают наши победы и поражения, как мы жили и умирали. Она начинает рассказ с взятия бело-чешскими гарнизонами Казани.

Кто-то должен быть и будет убит, кто-то спасется, кого-то поймают. В такие минуты забываются все слова, все формулы, помогающие сохранить присутствие духа. Остается только острое, режущее горе – и под ним, едва просвечивая, смутное «во имя чего» нужно бежать или оставаться. Сморщенное, захлебываясь от слез, сердце повторяет: надо уходить спокойно, без паники, без унизительной торопливости.

Рейснер запоминает мимолетное чувство, случайный на первый взгляд образ, бабу с козой... и кажется, мы бежим вместе с нею, в нестройном потоке, оглядываемся на утраченную Казань.

Рядом бежит семейство с детьми, шубами и самоварами; несколько впереди женщина тянет за веревку перепуганную козу. На руках висит младенец. Куда ни взглянешь, вдоль золотых осенних полей – поток бедноты, солдат, повозок, нагруженных домашним скарбом, все теми же шубами, одеялами и посудой. Помню, как много легче стало в этом живом потоке. Кто эти бегущие? коммунисты? Вряд ли. Уж баба с козой наверное не имеет партийного билета.
За городом русло беглецов стало мелеть. Женщины, дети, подводы продолжали идти все прямо, не озираясь, не разбирая пути, гонимые могучим социальным инстинктом. Одиночки, шагающие под проливным дождем без пальто и без шляпы, некоторые с портфелем, судорожно зажатым под мышкой, свернули на боковые тропинки или прямо по липкой целине, спотыкаясь, падая, подымаясь опять, вышли ночью к отдаленным деревням.
Летний дождик превратился в ливень, поля почернели и стали нескончаемо тяжелыми. Набухшая синяя туча повисла над Казанью, теперь уже взятой. Орудийный гром притих, и в грозовом небе бесшумно запылали зарева пожаров и далекие зарницы. Вороны скучной стаей потянулись в предместья.
Сколько мы шли и куда – не припомню. Все вспаханными полями, по мокрой глине, задерживающей шаг, в сторону, как мы думали, Свияжска. Во время бегства, особенно в первые его часы, многое зависит от смутного чутья, заставляющего из трех деревень выбрать одну, из нескольких дорог – единственную. Все чувства заостряются – взгляд прохожего, силуэт дерева, лай собаки, – все принимает окраску опасности или спокойного «можно».

По сравнению с другими мемуаристами идеологии и политики у Рейcнер немного. Если Драбкина в начале 1960х хотела рассказать о большевиках-ленинцах, и сами эти два слова означали для нее верность, пронесенную через лагеря, для Рейснер, за что боролись, настолько очевидно, что не стоит об этом и говорить. "Партийный товарищ" отнюдь не всегда равно герой.

Впереди всех шагал с обнаженной головой, в намокшем, нелепо приличном пиджаке ответственный работник товарищ Б.
Этот ничего не понимал в тайных приметах нашей общей дороги – плохо видел, плохо соображал. Ему больше всего хотелось лечь и уснуть после судорожных последних ночей в городе. Вел нас маленький матрос. Своими немного кривыми ногами он крепко обхватывал комья глины, дождь не мешал видеть его единственному, весело синему глазу, и вообще с ним было спокойно. Поспорив с «Портфелем», который несся очертя голову, гонимый ветром и усталостью, он круто взял влево, заставил далеко, чуть не на десять верст обойти первое селение, за которым мы нашли светлевшее в темноте шоссе, и, уже не колеблясь, пришли по нему ко второй Спали на полу, с восторгом отодрав от ног промокшие тяжелые сапоги. Сено, человеческая духота, лампада в углу. И в полусне, утишившем все отравленные мысли, – еще кусок теплого черного хлеба. Утром оказалось, что вся комната полна беженцев, но в этом никто не сознавался. Начиналась травля, каждый защищался и прятался на свой риск. Наш «ответственный», или, как мы его звали, Портфель, с наивностью истого горожанина и интеллигента решил сгустить свое непроницаемое инкогнито. Его шляпа с проломом куда-то вдруг исчезла и заменилась отчаянного вида кепкой, в которой Портфель сразу стал похож на каторжника.

Рейснер не забудет о подробностях, как спали вповалку и ели похлебку из травы, вспомнит растерзанных домашних животных, одушевит даже военные корабли "В Баку флот чинился и пил нефть".
Будучи командиром, она сохранила чуткость к людям - мы узнаем о горе Межлаука (потерял брата, арестована жена) и плаче матроски "на барже увезли и убили, был такой же как вы моряк..."
Скупая романтика "Фронта" - Рейснер спрашивает о муже, Федоре Раскольникове.

Застаем часть штаба, уцелевшую воинскую часть, работников из Политотдела. Нас узнают. Кто-то подошел, посмотрел на нас беглым светом фонаря, и трудно-трудно, точно во рту песок или вата, спрашиваю его: «Раскольников с вами?» – «Нет». Быстро опускает фонарь, прячет в темноту выражение своего лица.

Тайно, притворившись женой белого офицера, она едет узнать о нем и других пленных в Казань, где в конце концов попадается.
Счастливые моменты: чудесное - благодаря находчивости Рейснер и крестьянина на сивке-бурке - спасение от поручика Иванова, и баржи с пленными. Спустив красные флаги, ее командирам приказали следовать за кораблем. После - всеобщее ликование; освобожденного Раскольникова несут на руках.
Победу Рейснер щедро отдает молодым.

Новую пролетарскую культуру, наше пышное Возрождение будут делать не солдаты и полководцы революции, не ее защитники и герои, а совсем новые, совсем молодые, которые сейчас, сидя в грязных, спертых аудиториях рабфаков, переваривают науку...
Пусть ругаются, пусть у них поперек горла застрянет иное еретическое слово.
– «Любили».
– «Прекрасно умер».
– «Психологизм».
Но пусть дочтут до конца о том, как это было, от Казани до Энзели. Как шумели победы, как кровью истекали поражения. На Волге, Каме и Каспийском море во время Великой русской революции. Всё.

В одном слове "все" чудится конец эпохи. Рейснер вскоре умерла от тифа, Раскольников убит как оппозиционер...
И однако, не все - перед лицом новоявленных порутчиков-охранников я не раз вспоминала Рейснер.

И вдруг этот человек, только что выдерживавший такие художественные паузы, жеманившийся, как сытый кот с ненужной ему мышью, подмигивавший офицеру-иностранцу на белье, снятое с меня во время предварительного обыска, и аккуратно сложенное перед чернильницей Иванова — вдруг этот изящный, небрежный, остроумный прокурор треснул кулаком по столу, и заорал по-русски, вскочив с места от истерического бешенства: „Я тебе покажу, так твою мать, ты у меня запоешь, мерзавка“. И грубо офицеру-иностранцу, имевшему бестактность засидеться на отеческом допросе: „идите вниз, когда можно будет, по­зову“. Француз прошел мимо легкими шагами, полоснув меня и своего коллегу и союзника презрительными, равно­душными, почти злорадными глазами.
И опять Иванов заговорил спокойно, со своей преж­ней мягкой, двусмысленной, неверной улыбкой: „одну ми­нуту, нам не обойтись без следователя“.
В комнате были три двери. Направо та, через кото­рую вышел Иванов; посередине — зимняя, заколоченная войлоком, запертая. И третья, крайняя слева— в приемную.
Возле нее— часовой.
Бывают в жизни минуты сказочного, безумного, бо­жественного счастья. Вот в то серое утро, которое я ви­дела через окно, перекрещенное безнадежным крестом решетки, случилось со мною чудо. Как только Иванов вышел, часовой, очевидно, доведенный до полного одурения нервной игрой поручика, его захватывающими дух пере­ходами от вкрадчивой и насмешливой учтивости к живот­ному крику в упор— часовой на половину высунулся за дверь „прикурить“. В комнате оставались только растопы­ренные фалды его шинели и тяжелая деревянная нога винтовки. Сколько секунд он прикуривал? Я успела под­бежать к заколоченной средней двери, дернуть ее не­ сколько раз— из последних сил—она открылась, пропустила меня, бесшумно опять захлопнулась. Я оказалась на лест­нице, успела снять бинт, которым было завязано лицо, и выбежать на улицу.
Мимо штаба неспешной рысцой проезжал извозчик.
Он обернулся, когда я вскочила в пролетку.
Вам куда? Не могу ему ничего ответить. Хочу и никак не могу. Он посмотрел на мой полупрозрачный костюм, на лицо, на штаб, стал на облучке во весь рост и бе­шено хлестнул лошадь. С грохотом неслись мы по ужас­ной казанской мостовой, все задворками и переулками, пока сивка-бурка, вспотев до пены и задрав кверху ред­кий хвост, не влетел в ворота извозного двора.