Вот эта самая Лушка и оказалась главным действующим лицом всей этой похотливой до невозможности, сцены. Именно она была так чудовищно выставлена напоказ всеми своими прелестями.

– Вы помните, Глафира Сергеевна, что я вам говорил о том, кто здесь главный режиссёр спектаклей?

Она кивнула, по губам пробежала горькая усмешка.

– Так вот, я ввожу вас в таинства моих свободных развлечений. И для начала я хотел бы попросить, чтоб вы сидели смирно и вольности не проявляли. Привыкните пока. Придёт и ваш черед.

Владимир присел на кровать, облокотившись на мягкие подушки, рядом усадил Глафиру. Его рука обняла ее и притянула к себе.

– Ну что же, Игнатушка, приступим, наконец, – он театрально махнул белым платком, спектакль начался.

Игнат снял с себя одежду, Глаша смогла теперь лучше рассмотреть его высокую фигуру. Он был худощавым и смуглым. Широкие плечи и сильные руки напоминали лучшие торсы древнегреческих атлетов. Под снятым картузом оказались черные, как у цыгана, вьющиеся волосы. У него была привычка поглядывать на человека из-под темных густых бровей карими угрюмыми глазами и подкручивать казацкий ус. Многие откровенно цепенели под действием этого зловещего взгляда.

Глаша пыталась смущенно отвести глаза от главного, притягивающего взор… предмета. Пыталась, но это было безуспешно. Сей предмет назойливо и немилосердно лез в глаза. Казалось, Игнат специально поворачивался так, чтобы Глафира Сергеевна по достоинству оценила прекраснейший образчик мужского естества…, его внушительных размеров фаллос. Фаллос Игната был почти таким же крупным, как и у барина, но чуть загнутой, серповидной формы.

Сначала стесняясь и украдкой, потом всё смелее она стала разглядывать голого приказчика. Было видно, что тому эти любопытные взгляды юной барыньки доставляли огромное удовольствие. Черные глазищи часто вызывающе зыркали в её сторону.

Глаша уже догадалась, что Игнат Петров был сотоварищем Владимира в развратных оргиях. Много мыслей промелькнуло в голове, но вместе с тем, от вида обнаженных тел нарастало такое сильное возбуждение, что она дрожала, словно в горячке. Владимир с улыбкой поглядывал то в центр комнаты, то на Глафиру.

Игнат подошёл к столу, глаза искали что-то, наконец, он увидел – в его руках оказалась шестиконечная кожаная плетка. Он приблизился к заду Лушки и стал сначала легонько, а затем всё сильнее хлестать последнюю плеткой по толстым ягодицам – красные полосы моментально вспухали на белой нежной коже. Лушка вся выгнулась и громко застонала, голова стиснутая деревяшкой, мотнулась, пальцы на руках сжались до побеления. Крупные ступни тоже начали сжиматься в такт ударам плетки. Из закрытого кляпом рта обильнее потекла слюна.

После нескольких свистящих ударов Глаша в ужасе закрыла ладонями глаза: чтобы не видеть происходящего. Но Владимир с силой отвёл ее руки от лица.

– Не бойся, эта сучка очень любит, когда ее хлещут, это она от страсти орёт. Плетка мягкая, ты сама потом в этом убедишься. У Лукерьи Потаповой есть небольшая слабость. Сия особа не может получить полное удовольствие без порки. Мы с Игнатом большие гуманисты и не можем оставить женщину без сладкого, – он рассмеялся, проговорив это. – Лукерья Потапова одна из немногих женщин, готовая иметь сношения с утра до поздней ночи. Мы попользовали её сегодня не единожды, а ей всё мало. У нее темперамент, как у Мессалины. Видать, так и умрет когда-нибудь от сладкой муки эта… бл… – он невольно подавился, вертящимся на языке словом, – эта нимфоманка.

Игнат прекратил порку и вытащил огурец из Лушкиного отверстия, тот вышел с чавкающим звуком. Затем он завозился перед нею, узкий зад вдруг стал ритмично покачиваться. По этим характерным движениям Глаша поняла, что приказчик стал делать с привязанной Лукерьей. Опять послышались мычащие звуки. Лушка, даже привязанная, умудрялась двигаться навстречу выпадам Игната. Ее толстые, круглые ягодицы дрожали и извивались в бешенном танце.

От всего увиденного Владимир оживился. Он стянул с себя тонкие брюки и сбросил их рядом на стул. Теперь он сидел обнаженный и потирал свое орудие с распухшей пульсирующей головкой одной рукой, другой же крепко держал Глашу за грудь. Длинные пальцы с силой крутили нежные соски, оттопыривая широкий ворот тонкой нательной рубашки. Глаша сама чувствовала, что сильно возбуждена всем происходящим. Тем паче, что возбуждение её не покидало с того момента, когда её в парной ласкал Владимир. Ей очень хотелось получить долгожданную разрядку, хотелось отбросить все приличия и… лечь под ненаглядного кузена.

Но кузен, подчиняясь другой, более изощренной логике, не желал вступать сегодня в плотские контакты с Глафирой. Возбудить её до немыслимых пределов – в этом был его хитроумный замысел. Он видел, как дрожат её колени, как губы судорожно хватают воздух, глаза горят, а тело движется навстречу. Спустя минуту, её рука нерешительно скользнула под подол длинной рубашки, пальчики коснулись горячей скользкой плоти, послышался стон наслаждения.

– Нет, сударыня, уберите руку. Вам не было команды самой себя ласкать. А потому сидите и терпите, пока я не разрешу.

Глафира покраснела до мочек ушей. Владимир, бесцеремонно задрав подол нательной сорочки, посмотрел на устье её сомкнутых дрожащих ног. Его наглая рука коснулась горячей полоски, пальцы скользнули вглубь. Глаша выгнула спину, ноги непроизвольно разъехались в стороны.

– Ma chère, как вы мокры… Терпите, я подам команду. Кто вкусил сладость томления и муки воздержания, тот удовольствие получит – равное троим, – произнёс он, заглядывая ей в глаза. А после резко убрал руку и опустил сорочку. – Сидите смирно и положите руки на колени! Увижу: двинете рукой – я вас побью!

Глаше ничего не оставалось, как подчиниться. В это время Игнат закончил свой танец возле разверзнутой Лушкиной промежности, его бедра еще пару раз дернулись в сладкой конвульсии, и он, пошатываясь, отошел от женщины.

Наступила очередь Владимира. Он обошел изуверскую конструкцию и, подойдя к Лушке, вынул плотный кляп из растянутого рта. Как ни странно, та улыбнулась барину онемевшими белесыми губами и залопотала что-то ласковое. Глаша не расслышала слов, но поняла, что Лукерья очень признательна двум кобелям за доставленное удовольствие.

Глаша покраснела от ревности и досады. Ей так захотелось схватить плётку и ещё раз ударить светлоголовую прорву по широкой жирной спине и заду. Лукерья же, не обращая внимания на волны кипучей ненависти, посылаемые ей из другой стороны комнаты, по-сучьи ласково и зазывно смотрела на барина. Мягкие губы тянулись к красивым длинным ладоням Вольдемара, шея вздувалась от натуги синими венами: Лушка тщетно пыталась облобызать руки Махнева. Казалось, награди природа эту женщину куцым собачьим хвостом, она бы завиляла им от избытка чувств.

– Ладно, моя хорошая… Вижу, что довольна. Скоро отвяжу тебя. Поласкай ещё напоследок своего барина, – с этими словами он вложил фаллос в её мягкие губы. Она ловко и радостно обхватила его ртом и усердно зачмокала.

Владимир закатил глаза от наслаждения, его ноздри трепетали. Лушка старалась от души. Она, то глубоко заглатывала фаллос, то быстро, многократно и нежно проводила языком по его разбухшей головке. Щекотала кончиком языка уздечку, предано, как собака, заглядывая в глаза обожаемому барину. Было видно, что Лукерья Потапова в этом деле не новичок, а опытный мастер. Владимиру нравилось, как Лушка обрабатывала языком его плоть, он хотел было разрядиться в горячий сосущий рот, но в последний момент передумал. Вытащив член, он подошел к Лушкиному заду и, взяв полотенце, осушил ее промежность.

– Что я больше всего люблю, так это вид того, как у похотливых самок льется семя из всех растянутых щелей, – молвил он.

С этими словами, он пристроился к Лушкиному заду. У нее уже не было кляпа, и она к удивлению Глаши, не кричала от боли, а во все горло сладострастно стонала, поощряя хозяина встречными подмахивающими движениями.

– Да, да, да, так, господин мой, посильнее, – извиваясь, хрипела она.

Глаша сидела с красным от ревности лицом. Продолжалось это довольно долго, пока Владимир, рыча и ругаясь матом, не окончил любовную игру. Лушку уже всю било, словно в лихорадке. Задница ее продолжала поступательно двигаться в ожидании нового гостя. Игнат подошел и окатил её ковшом колодезной воды, чтобы остудить пыл. Казалось, Лушкиной утробе надобен полк бравых солдат для дальнейшего удовлетворения безграничных потребностей.

Игнат отвязал Лушку от скамейки, освободил её руки и ноги. Она распрямила круглую спину и, кокетливо поглядывая на двух самцов, поглаживая себя по затекшим рукам и ногам, потянулась и картинно зевнула.

– Ну, я тогда пошла, чё ли, али нет?

– Нет, постой немного, – Владимир сделал упреждающий жест рукой. – Ты сейчас окажешь мне ещё одну услугу. У нас тут барышня вся в соку сидит, уж терпежа ей нету. А я ею сегодня пренебрегаю, – он хмыкнул. – А мы сию барышню бережем для особого случая. Правда, Игнат?

– Сущая правда, – ухмыляясь, ответил приказчик.

– Ну, и чего я сделать должна? – притворно спросила Лукерья. – Я-то тут при чём? – её колючий взгляд с усмешкой прошелся по бледному лицу Глафиры.

– Не прикидывайся глупой. Сама знаешь: язычок-то тебе для чего ловкий? Ты потрудись, а мы посмотрим.

Лушка, ревностно разглядывая Глашу, всё же подошла к ней вплотную и резко опрокинула ту на спину. Потом сильным движением, как у мужчины, она взяла Глашу за бедра, руки притянули ее к краю кровати. Встав на колени перед бедрами Глаши, она задрала повыше тонкую нательную рубашку. Обнажив девушку, сильно раздвинула её согнутые в коленях, дрожащие ноги.

Оба мужчины, стоя напротив, с интересом наблюдали за происходящим. Несчастная Глафира попыталась дернуться и прикрыть рукой пушистый лобок, но Лушка грубо прикрикнув на неё, ударила по рукам. Наклонившись над распухшей и мокрой промежностью Глаши, Лушка стала умело обрабатывать её языком. Глаша почувствовала на себе горячее дыхание этой деревенской «матерой самки». Та же – то лизала промежность широким движением языка, то слегка щекотала её, раздвигая лепестки нежной плоти, то нежно покусывала. Она даже умудрилась, раздвинув Глашины ноги, войти длинным языком в узкую норку и поработать в ней, словно членом. Глаша вся текла и извивалась от этого неописуемого удовольствия, и, наконец, кончила с таким протяжным глухим, гортанным криком, что вся компания была удивлена: как столь нежное создание может издавать такие грубые и сладострастные звуки. А потом она долго лежала без сил, с трудом определяя себя в реальности, ибо реальность эта была так похожа на нелепый, гадкий и очень постыдный сон, от которого не было никакого спасения.

На дворе уже стояла глубокая ночь, когда все четверо вышли из бани. Было свежо и тихо. Лишь где-то вдалеке брехали деревенские собаки. Большая желтая луна серебрила гладь старого пруда, и казалось, что по этой лунной дорожке можно перейти по воде на другой берег. Легкий ночной ветерок перебирал длинные ветви плакучих ив, и поводил едва заметной рябью поверхность тихой воды. Глаша невольно залюбовалась всей этой сказочной ночной красотой. Лукерья Потапова, наскоро попрощавшись со всеми и подоткнув подол широкой с оборками юбки, ловко обходя кусты, поспешила напрямую через лес, в сторону деревни.

Владимир и его приказчик задержались на крыльце бани и разговаривали о своих хозяйственных делах и планах на завтрашний день. Глаша почувствовала себя лишней и тихонько свернула на тропинку, которая вела к усадьбе. На неё никто не обратил внимания, никто не окликнул, чтобы проводить до дому. Было немного обидно и страшно идти ночью одной. Хотелось, чтобы Владимир Иванович догнал и обнял за плечи. Страх постепенно проходил, луна светила так сильно, что виден был каждый куст и каждая травинка. Девушка побежала по тропинке чуть быстрее. В саду с переливами запел свою любовную песню соловей, заражая все кругом сладким ядом своих трелей. Ночные шорохи и запахи сада так очаровали Глашу, что она остановилась и глубоко и счастливо вздохнула полной грудью этот упоительный ночной воздух. Молодая горячая кровь стучала где-то у висков так громко, что казалось: будто кто-то шепчет ей на ухо, страстные слова любви.