Глава 6.

Плановая операция закончилась незадолго до полудня.

Пять часов под белым светом ламп, среди коротких команд, звона инструментов и непрерывного наблюдения за показателями. Нера выполняла каждое указание Нильса точно, не торопясь и не пытаясь взять на себя больше, чем ей доверили. Лишь однажды он поправил положение её руки. Без раздражения, коротким движением, после которого она сразу поняла ошибку.

Пациента перевели в реанимацию в стабильном состоянии.

Для Неры этого было достаточно.

Она вышла из операционного блока последней. В коридоре было непривычно тихо: дневной обход уже закончился, а время посещений ещё не началось. Свет из высоких окон ложился на пол вытянутыми серыми прямоугольниками.

В кармане халата хрустнула обёртка.

Нера опустила руку и нащупала шоколадный батончик, оставшийся со вчерашнего дня. Тот самый, который Нильс положил в пакет вместе с водой и лазаньей.

Она так и не съела его.

Пальцы сжали упаковку, и сухой звук неожиданно напомнил щелчок шахматной фигуры о деревянную доску.

— Е4, — произнёс голос из памяти.

Тёплый, чуть хрипловатый.

Нера остановилась посреди коридора.

Она снова увидела отцовский кабинет: тяжёлые шторы, тёмное дерево стола, разложенную между ними доску. Чёрные и белые фигуры казались ей тогда маленькими армиями, которые терпеливо ждали, пока кто-нибудь решится первым нарушить порядок.

— Королевский гамбит, — сказала двенадцатилетняя Нера, передвигая пешку.

Отец приподнял бровь.

— Слишком рискованно для тебя, рыбка.

— Ты сам говорил, что осторожная игра не всегда хорошая.

— Я говорил, что риск должен иметь цель.

— У меня есть цель.

— Победить меня?

— Когда-нибудь.

Он рассмеялся и откинулся на спинку кресла.

В воспоминании этот смех звучал яснее, чем голос. Нера уже давно не могла точно представить его лицо, если не смотрела на фотографию. Некоторые черты стирались, словно время медленно проводило по ним ластиком. Но смех оставался.

Потом осталось только утро, в которое он не проснулся.

Нера закрыла глаза.

Следом за этой памятью всегда приходили другие: Эрос за роялем, свет концертного зала, машина на мокрой дороге, звонок, после которого мир снова разделился на «до» и «после».

Она резко выдохнула.

Не здесь. Не сейчас.

— Интерн Бонем?

Нера открыла глаза.

У дверей кафетерия стоял Нильс. Он уже успел снять хирургическую шапочку, но волосы всё ещё были примяты. На переносице остался едва заметный след от защитных очков.

— Вы в порядке?

— Да.

Он посмотрел на её руку, всё ещё сжимавшую шоколадку в кармане.

— Убедительно.

— Операция закончилась успешно. Причин быть не в порядке нет.

— Я спрашивал не об операции.

Нера выдержала его взгляд, не отвечая.

Нильс не стал повторять вопрос.

— Вы обедали?

— Ещё нет.

— Тогда идёмте.

— У меня записи.

— Они не исчезнут за двадцать минут.

— Вы удивительно уверены в свойствах больничной документации.

— Я готов рискнуть.

Он открыл дверь кафетерия и придержал её, не оставляя поступку никакого особого значения.

Нера могла отказаться. Вместо этого она вошла.

Кафетерий гудел голосами. Звенела посуда, шипела кофемашина, кто-то у кассы спорил из-за неправильно пробитого заказа. Нильс выбрал небольшой столик у окна, в стороне от основной очереди.

Нера едва успела сесть, когда перед ней появилась тарелка с пастой.

— Я не просила заказывать мне еду.

— Вы бы и не попросили.

— Это не значит, что за меня нужно принимать решения.

— Согласен. Поэтому можете не есть.

Он спокойно сел напротив и открыл бутылку воды.

Нера посмотрела на тарелку. Потом на него.

— Но, если я не стану есть, вы не допустите меня к следующей операции.

— Рад, что мы начинаем понимать друг друга.

— Это всё ещё похоже на шантаж.

— Мы уже обсуждали терминологию.

Уголок её губ дрогнул, но Нера быстро опустила глаза. Она взяла вилку и попробовала пасту.

Нильс не наблюдал за ней. Не проверял, сколько она съела, и не комментировал каждый кусок. Он открыл на планшете историю пациента и несколько минут просматривал послеоперационные показатели.

Это почему-то облегчало задачу.

— Почему медицина? — спросил он, не поднимая глаз от экрана.

Вилка остановилась на полпути.

— Вы спрашивали об этом при нашей первой встрече.

— Тогда я спросил, почему детская нейрохирургия. Сейчас вопрос шире.

— Не каждый выбор требует сложного объяснения.

— Согласен. Но ваш, кажется, требует.

Нера положила вилку на край тарелки.

— В какой-то момент я поняла, что хочу заниматься только этим.

— В какой момент?

Она посмотрела в окно. За стеклом снег тонким слоем покрывал больничный двор. У служебного входа санитар помогал пожилому мужчине подняться по скользкой лестнице.

— Не помню.

Ложь прозвучала ровно.

Нильс заметил её, но не стал указывать.

— Хорошо, — сказал он. — Оставим медицину.

Нера перевела взгляд на него.

— Так просто?

— Вы обозначили границу.

— И вы всегда останавливаетесь?

— Когда понимаю, что вопрос задан из любопытства, а не потому, что ответ действительно нужен.

Она несколько секунд изучала его лицо, пытаясь обнаружить насмешку или скрытое давление. Не обнаружила.

— Что вас интересует вне работы? — спросил он.

— Простите?

— Должно же существовать что-то помимо больницы, исследований и попыток доказать всему отделению, что сон переоценён.

— Сон действительно переоценён.

— Это ложь, которую люди повторяют перед тем, как уснуть над клавиатурой.

Нера снова взяла вилку.

— Шахматы.

— Вы играете?

— Играла.

— Почему перестали?

Ответ возник сразу, но произнести его оказалось сложнее.

— Меня научил отец.

Нильс отложил планшет в сторону.

— Он хорошо играл?

— Лучше меня. По крайней мере, вначале.

— А потом?

— Я начала выигрывать.

В её голосе впервые появилось что-то похожее на тихую гордость.

— Часто?

— Достаточно, чтобы он перестал давать мне преимущество.

— Звучит серьёзно.

— Он считал, что поддаваться ребёнку — значит учить его неправильным выводам.

— Похоже, у вас многое от него.

Нера опустила взгляд на тарелку.

— Возможно.

Она снова услышала стук фигуры о доску. Увидела отцовскую руку, задержавшуюся над конём. Вспомнила запах его одеколона и бумаги.

— Его больше нет, — сказала она прежде, чем успела передумать. — Он умер, когда мне было двенадцать.

Нильс замолчал.

В его лице не появилось той осторожной жалости, которую Нера научилась замечать у людей сразу после подобных признаний. Он не произнёс привычного «мне очень жаль», не стал задавать вопросы о причине смерти.

Просто оставил между ними место для тишины.

— После этого я больше не играла, — добавила она.

— Потому что не с кем?

— Потому что это была наша игра.

Нильс медленно кивнул.

— Понимаю.

— Вряд ли.

— Вероятно, не полностью.

Честность ответа заставила Неру поднять глаза.

Он не пытался убедить её, что пережил то же самое. Не присваивал чужую утрату ради красивой фразы.

— А вы? — спросила она.

— Что я?

— Что вас интересует вне работы?

Нильс откинулся на спинку стула.

— В детстве я собирал комиксы.

Нера моргнула.

— Комиксы?

— Это настолько не соответствует вашему представлению обо мне?

— У меня не было представления о вашем детстве.

— Теперь есть. Герои в плащах, злодеи с нелепыми планами, разрушенные города.

— Звучит как плохая подготовка к нейрохирургии.

— Напротив. Там тоже нужно было спасать людей, только никто не требовал заполнять после этого документы.

— И вы хотели стать героем?

— Я хотел летать.

Нера посмотрела на него серьёзно.

— Получилось?

— После тридцатичасового дежурства иногда кажется, что да.

Она неожиданно рассмеялась.

Не вежливо и не сдержанно. Коротко, чисто, почти удивлённо, словно звук вырвался сам и застал её врасплох.

Нильс замолчал.

Нера тут же взяла стакан с водой, будто могла спрятать улыбку за его краем.

— Я сказал что-то странное?

— Нет.

— Тогда почему вы смеётесь?

— Представила вас в плаще.

— Надеюсь, хотя бы в хорошем.

— В белом. Чтобы сочетался с халатом.

— Непрактично. На белом всё видно.

Она снова улыбнулась, уже слабее.

Нильс отвёл взгляд к окну. Снег за стеклом стал плотнее, превратив двор в размытую серо-белую картину.

— Вы всё ещё читаете комиксы? — спросила Нера.

— Иногда. Когда хочу вспомнить, что сложные проблемы могут решаться за двадцать страниц.

— Нереалистично.

— В этом и смысл.

— Что ещё?

— Музыка.

Её пальцы едва заметно напряглись вокруг стакана.

Нильс заметил перемену, но не понял её причины.

— Какая?

— Зависит от дня. Классика, джаз, иногда что-нибудь совершенно бессмысленное.

— Моцарт?

— Бывает.

Нера смотрела на воду в стакане.

Та мелодия из его кабинета снова прозвучала в памяти. Эрос играл её на последнем концерте. Она не знала, случайно ли Нильс выбрал именно эту запись, и не собиралась спрашивать.

— Вы играете? — спросила она.

— На фортепиано. Плохо.

— Врачи обычно говорят «посредственно», когда хотят скрыть, что умеют хорошо.

— А вы всегда так недоверчивы?

— Только когда люди намеренно занижают свои способности.

— Тогда скажем так: я умею не оскорблять инструмент.

— Уже лучше.

— Иногда ещё пою.

Нера недоверчиво приподняла брови.

— В операционной?

— Только когда пациент под наркозом и не может пожаловаться.

Она снова рассмеялась.

На этот раз тише, но не попыталась сразу спрятать улыбку.

— Караоке? — спросила она.

— С хорошей компанией — возможно.

— Неожиданно.

— А вы поёте?

— Нет.

— Совсем?

— Мне не нравится мой голос.

— Вы когда-нибудь его записывали?

— Нет.

— Тогда на основании чего вынесен диагноз?

Нера посмотрела на него поверх стакана.

— Не применяйте мои методы против меня.

— Почему? Они эффективны.

— Потому что вы используете их неправильно.

— Значит, потребуется дополнительное исследование.

— Его не будет.

— Жаль.

В его голосе прозвучало что-то слишком личное, но Нильс сразу отвёл взгляд к планшету.

Нера почувствовала, как разговор приблизился к невидимой границе. Ещё один вопрос, и он перестал бы быть беседой между наставником и интерном.

Она посмотрела на часы.

— Мне пора возвращаться.

— Вы не доели.

— Большую часть съела.

— Уже прогресс.

Нера поднялась и взяла поднос.

— Спасибо за обед.

— Не за что.

Она сделала несколько шагов, затем обернулась.

— Доктор Хольгерсон.

— Да?

— Белый плащ вам бы не подошёл.

— Почему?

— Слишком заметный.

— А я думал, вы считаете это преимуществом.

— Только при хорошем освещении.

Она ушла прежде, чем он успел ответить.

Нильс остался за столом, глядя на закрывшуюся за ней дверь.

Он уже видел Неру уверенной, раздражённой, уставшей, сосредоточенной до полной отрешённости от мира. Видел, как она спорила с врачами, успокаивала детей и притворялась, что не чувствует боли. Но не видел, как она смеётся.