В языке кастильцев, как и в моем, еще не было названия для этого животного, не было способа сказать о нем, не назвав его «водяным животным с чешуйчатой кожей» – громоздкое выражение, которое не долго просуществует теперь, когда испанцы объявили Флориду своими владениями. Поэтому они стали давать новые имена всему, что их окружает, словно Всеведущий Аллах в садах Адна. Подойдя к краю болота, губернатор спросил, чей это был раб и что было в мешке. Кто-то ответил ему, что погибший раб принадлежал поселенцу, а в мешке были горшки, тарелки и кухонная утварь.

– Ладно… – выдохнул губернатор с легким раздражением в голосе. – Животное будет называться «эль-лагарто» – «ящерица», – объявил он. – Потому что напоминает огромную ящерицу.

Нотариусу экспедиции не было нужды записывать это имя. Все и так запомнили его.

Но лагарто были не единственным препятствием на пути губернатора. Пайки он назначил небольшие: каждому мужчине полагалось по два фунта сухарей и полфунта солонины, а слуге или рабу – половина от этой порции. Поэтому люди постоянно искали возможность пополнить свой рацион, обычно зайцем или оленем, но губернатор очень быстро запретил тем, у кого были луки или мушкеты, пользоваться оружием. Он хотел сберечь порох и стрелы на случай сопротивления индейцев Апалача. У меня оружия не было – только дорожный посох. С его помощью я иногда ворошил птичьи гнезда и ел найденные яйца. Иногда я собирал плоды с пальм, которые были намного ниже и толще, чем в моем родном городе, или ел ягоды с незнакомых кустов, пробуя всего одну или две перед тем, как решиться съесть больше.

Сеньор Дорантес, разумеется, подобных тягот не испытывал. Поскольку он вложил в экспедицию собственные средства, ему и другим людям вроде него полагалось более обильное питание. Он с удобством ехал на своем коне Абехорро – сером андалузском жеребце с умными глазами, темными ногами и хорошим характером и пытался бороться со скукой, болтая с младшим братом Диего. В целом же он, судя по всему, предпочитал общество сеньора Кастильо, часто подгоняя коня, чтобы поравняться с белой кобылой друга. Что же до меня, то я шел там, где указал сеньор Дорантес: все время на шаг позади него. Он не довольствовался просто путешествием по этой прекрасной земле и поиском своей доли золотого царства. Ему нужен был свидетель его честолюбия. Он чувствовал, что находится в центре великих новых событий, и ему нужна была публика, даже если все, что нужно было делать, – это идти вперед.

Одним прекрасным утром, примерно через две недели марша, мы вышли к широкой реке. Солнце заливало ее поверхность ослепительным белым светом, но, если подойти к краю воды, становилось видно, что река очень быстрая и такая прозрачная, что можно пересчитать черные камешки на дне. Губернатор объявил, что река будет называться Рио-Оскуро – «Темная река» – из-за множества черных камней, но люди его почти не слушали. «Наконец-то, вода», – говорили они. «Слава богу!» и «Пустите меня!».

Сеньор Дорантес спешился, и я подвел Абехорро к воде, войдя в нее сам, чтобы смыть серую грязь с ног и сандалий. Я думал, что мы остановимся на берегу реки на отдых, но губернатор сразу же приказал плотникам строить плоты, чтобы перевезти через реку тех, кто не умеет плавать. Иными словами, большинство мужчин. Стояла поздняя весна, и дни стали длиннее, но солнечный свет уже приобретал янтарный оттенок, когда плоты были готовы и первые группы людей переправились через реку.

Противоположный берег был плоский и голый, лишь клочки травы то тут, то там, но дальше впереди виднелся занавес зеленых стволов, указывавший, что за ним снова начинаются дебри. Дул прохладный ветер, шелестевший верхушками сосен вдалеке. Я ощущал его сквозь грубую ткань рубашки, поправляя седло Абехорро и гладя коня по шее. Офицеры и солдаты, перевезенные на другой берег первыми, сгрудились вместе: губернатор долго совещался с викарием, склонив голову набок в сторону невысокого монаха, словно слышал только одним ухом. Сеньор Дорантес показывал сеньору Кастильо, как завязывать ремни кирасы, чтобы они не натирали кожу. Еще двое спорили из-за набора шпор.

Потом из-за стены деревьев появился отряд индейцев. Некоторые были наги, но у остальных срамные места были прикрыты звериными шкурами, раскрашенными синими и красными узорами. В руках они держали оружие из звериных костей и обожженного дерева – пики, луки или пращи. Но они не угрожали нам. Их было около сотни. Какое-то время стороны рассматривали друг друга с любопытством ребенка, впервые увидевшего собственное отражение в зеркале. Потом губернатор неспешно взобрался на лошадь, и его примеру последовали другие офицеры, имевшие коней. Паж выдернул из земли воткнутое древко штандарта и поднял его вверх. Штандарт губернатора захлопал на ветру.

– Альбанис! – позвал губернатор.

Помимо того что он был официальным нотариусом экспедиции, в обязанности которого входило хранение всех ее договоров и прошений, сеньор Альбанис отвечал также за ее описание на протяжении следующих нескольких месяцев. Его присутствие в момент первой встречи с индейцами заставило меня вспомнить об отце, который мечтал, чтобы я, как и он, стал нотариусом, который свидетельствует и записывает основные события в жизни других людей. Мне показалось, что это стремление моего отца, от которого я так легко и бездумно отмахнулся много лет назад, никогда не оставит меня, что я буду получать напоминания о нем везде, куда бы ни отправился, даже здесь, в этой чужой земле. Но, наверное, мечты отца о моем будущем все же в конце концов сбылись, потому что сейчас я, по своим собственным причинам, излагаю здесь события экспедиции Нарваэса.

– Скажите дикарям, чтобы они отвели меня в Апалач, – приказал губернатор.

Разговаривать с индейцами напрямую он полагал ниже своего достоинства.

С видом слуги, которому поручили утомительную работу, сеньор Альбанис спешился и вышел вперед.

– Это, – произнес он, указывая за спину, – Панфило де Нарваэс, новый губернатор этой части суши на основании пожалования от Его Императорского Величества. Он желает прийти в царство Апалач и встретиться с его главой, чтобы обсудить вопросы большой важности для обоих наших народов. Он хочет, чтобы вы отвели его туда.

Не то индейцы не поняли распоряжения нотариуса, не то отказались его исполнять – догадаться было невозможно. Они безмолвствовали. Я пытался отыскать взглядом их вождя, но никак не мог определить: то ли это человек в головном уборе из жесткого животного волоса, то ли тот, у которого больше всего татуировок.

– Отведите нас в царство Апалач! – повторил сеньор Альбанис, на этот раз громче, сложив ладони рупором у рта, чтобы его голос донесся дальше.

Один из индейцев присел на корточки, любуясь видом этого человека в железном костюме и шляпе с пером, который кричал и размахивал руками перед ним.

– Царство Апалач! – снова крикнул сеньор Альбанис.

К этому времени плоты совершили еще один переход через реку, и на берегу высадились новые люди – солдаты, поселенцы, слуги и пленники. Они присоединились к нашему отряду без лишних слов. Теперь нас было больше, чем индейцев.

– Можете прекратить, Альбанис, – сказал губернатор и обернулся через плечо. – Приведите пленных.

Приказ передали по цепочке, и один из пехотинцев привел пленников. Поскольку я всегда был рядом с хозяином, ближе к голове колонны, то пленников не видел с самого нашего выхода из Портильо, рыбацкой деревни. Теперь они, еле плетясь, вышли вперед. Руки их были связаны куском веревки, привязанным к поясу солдата. Их тела были иссечены хлыстом, а руки и ноги отощали на самом скудном из всех пайков. Один из пленников склонил голову, что показалось мне неестественным, пока я не заметил дыру на том месте, где у него был нос. По краям провала образовалась корка из засохших соплей и крови. Мухи непрестанно вились вокруг него, а он даже не мог отмахнуться со связанными руками. Я отвел взгляд в сторону от ужасного зрелища. Мне показалось, что я увидел то, чего никогда не должен был увидеть.

Пленные встали рядом с сеньором Альбанисом, который обратился к одному из них.

– Пабло, – сказал он. – Передай им, чтобы отвели нас в Апалач.

Человек, которого сеньор Альбанис назвал Пабло, молодой парень с неровно обрезанными длинными блестящими волосами и покрытыми ссадинами плечами, начал говорить что-то на родном языке, но почти тут же со стороны индейцев в воздух взлетело копье, и пеший солдат, державший пленника за руку, повалился ничком на землю, хватаясь за горло. Стрела пробила ему шею, и кончик ее вышел с другой стороны. Солдат широко раскрыл рот, но единственный звук, который он издал, – это бульканье крови в глотке. В тот же миг индейцы разразились громкими криками – криками, пробудившими во мне почти отупляющий страх.

– Боже! – воскликнул сеньор Альбанис, оглядываясь в поисках своей лошади.

– В атаку! – крикнул губернатор.

Сеньор Дорантес погнал коня вперед, и я, почувствовав, как хвост Абехорро хлестнул меня по груди, бросился искать укрытие, хотя прятаться было негде. Я попытался бежать к реке, но мне навстречу двигалась толпа кастильцев, шедших в атаку, и они шли на меня так неотвратимо, что оставалось только пасть на колени. Воздух надо мной разорвал залп мушкетов. Один из солдат рядом со мной, мальчишка лет пятнадцати или шестнадцати от роду, поднял оружие и выстрелил, но упал один из его собственных товарищей. Я слышал, как позади меня наступают индейские воины – их нечленораздельные крики больше не требовали перевода.

Каким-то образом мне удалось добраться до вьюков и ящиков со столярными инструментами. Тут я услышал кряхтение. За кустом по левую руку от меня, не более чем в десяти шагах, один из поселенцев дрался с индейцем. У поселенца в руках была лопата, которой он пытался ударить индейца. Он промахнулся. А вот у индейца глаз оказался верным, и, взмахнув топориком, он отсек поселенцу руку по локоть. Потом удар по голове, и поселенец остался лежать на земле с открытыми глазами.

Индеец огляделся в поисках нового противника. Я прижался спиной к вьюкам. Он, судя по всему, удивился, увидев меня – черного человека среди белых. Цвет моей кожи, так сильно отличавшийся от остальных, смутил его. А у меня, как я уже говорил, не было оружия. Он не мог решить, оставить меня в покое или убить, но в конце концов остановился на втором варианте, потому что шагнул ко мне с занесенным топориком. Когда он начал опускать оружие, я откатился в сторону, и он повалился на меня, придавив бедро, а его длинные волосы упали мне на глаза, ослепив меня. Я чувствовал запах – запах его пота, его безмолвной ярости, пояса из змеиной шкуры, висевшего у него на бедрах. Мы боролись, катаясь по земле, и я уперся ему в подбородок ладонью, хоть она и скользила по его безбородому лицу. Он ударил меня, я ударил в ответ. И все же он сумел вырваться и встать, снова занеся топорик. Я решил, что мой час пробил, но волей Аллаха его поразила шальная мушкетная пуля. Он повалился лицом вперед, и его топорик задел мне ногу, оставив мелкий порез вдоль голени. Я закричал. Не помню, что именно. Думаю, нечто нечленораздельное, просто крик облегчения оттого, что пережил нападение. Потом я взял оружие за рукоятку и, стараясь сдержать страх, решил защищаться.

Я поднялся на колени, чтобы взглянуть из-за ящиков на поле боя. Солдаты в доспехах стреляли из арбалетов и мушкетов, а индейцы отбивались копьями и стрелами. Местами индейцам удавалось нанести тяжелые потери – кастилец в ржавом шлеме опрокинулся из седла, вцепившись руками в копье, ударившее его в бедро; другой упал, сраженный камнем из пращи. Но куда чаще потери несли индейцы. Помню одного из них, у которого внутренности выпали из живота, а он пытался прижать их к себе обеими руками. Другой закричал, когда солдат нагнал его широким шагом и обрушил на него булаву.

Даже не будучи человеком военным и ничего не понимая в битвах, я видел, что это неравный бой, в котором у индейцев не было никакой надежды победить. Вскоре я искал по пыльному полю своего хозяина, человека, с которым была связана моя смертная судьба. Где он? Потом я увидел его: он разъезжал на коне за линией арбалетчиков. Своей шпагой он рубил индейца по плечам, высекая из них фонтанчики крови. Наконец индеец упал на колени, а сеньор Дорантес затоптал его копытами коня и направился к следующему. Другие всадники тоже пришли к такому же решению. Они топтали индейцев конями по всему полю.

Потом загудел рог, и индейцы начали отступать. Солнце уже село, и мне было трудно различать лица лежавших на земле. Я шел, руководствуясь больше не зрением, а звуками, с которыми солдаты добивали индейцев, и запахом пыли и дыма. «О Аллах! – думал я. – Что я делаю здесь, в этой чужой земле посреди битвы между двумя чужими народами? Как я дошел до этого?» Я так и стоял там, ошеломленный и неподвижный, когда испанцы начали зажигать факелы и выкликать имена. Поселенцы и монахи стекались отовсюду, где они нашли себе укрытие, – из-за ящиков, с деревьев, даже из-под трупов. За нашими спинами рокотала Рио-Оскуро, непрерывным потоком неся свои воды в океан.