Глава третья: Эхо сломанного разума

В лазарете пахло стерильной чистотой и тихим отчаянием. Запах не мог перебить иного, неуловимого ощущения – будто сама воздушная среда здесь стала вязкой, насыщенной незримыми сгустками спящих кошмаров и невыплаканных слез. Два пассивных пациента, Виктор Лебедев и Дмитрий Савельев, лежали в состоянии искусственной комы, их тела подключены к аппаратам жизнеобеспечения, а мозговая активность на мониторах представляла собой плоские, монотонные линии с редкими, опасными всплесками. Врачи разводили руками: медицина Земли не сталкивалась с повреждениями, нанесенными материализованным страхом или обратной пси-волной чужой планеты.

Алексей Марков стоял между койками, чувствуя леденящую тяжесть вины. Оба этих человека пострадали из-за его идей, его попыток понять. Он смотрел на Савельева, чье лицо, обычно оживленное и интеллигентное, теперь было просто маской из воска. Именно его мимолетный страх исказил тетраэдр. Но что именно произошло в тот момент в его сознании? И что сейчас происходит там, в глубине, куда не могли заглянуть даже самые совершенные сканеры?

Главный врач миссии, Ирина Вольская, женщина с усталыми, но не сломленными глазами, подошла к нему.

– Физиологически они стабильны. Но кора головного мозга… она не повреждена, но будто отключена. А вот лимбическая система, отвечающая за эмоции, и стволовая часть проявляют необъяснимую активность. Как будто… – она искала слова, – как будто они застряли в петле какого-то одного, крайне интенсивного переживания. У Лебедева – ужаса. У Савельева… сложнее. Там смесь страха, удивления и чего-то еще. Мы не можем их вывести из этого состояния. Седативы лишь глушат тело, но не касаются того, что происходит в психике. Они в ловушке собственного разума, усиленного Веллумом.

– Можно ли считать их… передатчиками? – тихо спросил Марков. – Их устойчивое, зацикленное состояние – это постоянный, мощный сигнал для планеты?

Вольская встревоженно посмотрела на него.

– Вы хотите сказать, что пока они в таком состоянии, планета продолжает считывать их кошмары?

– И воплощать их, – мрачно заключил Марков. – Только не как кратковременные вспышки, а как хроническую, фоновую инфекцию реальности.

Их разговор прервал тихий, но настойчивый звук – ритмичное постукивание. Оно доносилось откуда-то сверху, с потолка. Оба подняли головы. На белой поверхности акустических панелей проступали… капли. Темные, маслянистые. Они не стекали, а формировались из ничего, набухали и с легким щелчком падали на пол, оставляя маленькие, вязкие лужицы. Запах в палате изменился – к стерильности добавился тяжелый, сладковатый аромат миндаля и озона.

– Это не из систем жизнеобеспечения, – пробормотала Вольская, отступая. – Этого не может быть.

Марков присел, чтобы рассмотреть одну из капель. Она была не водой, а чем-то плотным, смолистым. И в ее темной глубине, словно в капле черного янтаря, что-то шевелилось – микроскопические, спиралевидные искорки. Он потянулся было к ней, но врач резко одернула его за рукав.

– Не трогайте! Мы не знаем, что это.

В этот момент у Лебедева на мониторе случился резкий всплеск. Линия энцефалограммы взметнулась вверх, застыла на пике, и вдруг все аппараты, подключенные к его койке, разом издали пронзительный, нештатный гудок. Свет в палате померк, стал пульсирующим, точно в такт всплескам на экране. И из динамиков системы мониторинга послышался звук. Не электронный писк, а нечто иное: отдаленный, металлический скрежет, смешанный с шепотом, в котором нельзя было разобрать слов, но от которого стыла кровь.

И по всем стенам лазарета, не только в палате, но и в коридоре, поползли тени. Но это были не просто тени от мебели. Они были слишком густыми, слишком живыми. Они струились из углов, тянулись к центру, и их формы напоминали скрюченные конечности, раскрытые пасти, безглазые лица. Воздух стал ледяным.

Вольская в ужасе бросилась к панели экстренного вызова охраны. Марков же, превозмогая леденящий страх, подошел ближе к Лебедеву. Он смотрел не на тени, а на лицо пациента. Веки Виктора бешено затрепетали. Из-под них выкатилась слеза, но не простая – темная, маслянистая, как те капли на потолке. И в эту секунду Марков понял. Это не планета атакует сама по себе. Это эхо. Эхо сломанного, зацикленного разума Лебедева, постоянно транслируемое в окружающую среду и материализуемое Веллумом. Пациент стал якорем, точкой входа для кошмара.

В лазарет ворвалась охрана в полном снаряжении с генераторами широкополосного шума, которые, как надеялись, могли «размыть» пси-сигнал. Шумовые пушки заглушили шепот из динамиков, свет стабилизировался. Тени замерли, а затем медленно начали отступать, растворяясь, как чернильные кляксы в воде. Капли на потолке перестали формироваться. Но на полу остались пятна, и одно из них, самое большое, медленно впитывалось в полимерное покрытие, оставляя после себя лишь тусклый, перламутровый отлив.

– Его нужно изолировать, – сказал Марков, и его голос звучал чужим. – Полностью. Свинцовая клетка, подавление любой мозговой активности ниже порога сознания. Он… загрязняет реальность вокруг себя. И с каждым часом его состояние, а значит, и сигнал, может усиливаться.

– Вы предлагаете убить его? – резко спросил начальник охраны, рослый мужчина по фамилии Коваль.

– Нет. Я предлагаю заглушить передатчик, пока мы не научились понимать язык или пока не нашли способ его вылечить. Иначе его ночной кошмар однажды станет нашим общим днем.

Капитан Гордеева, выслушав доклад, отдала приказ. Под лагерем, в самом защищенном техническом отсеке, была срочно оборудована экранированная камера. Туда под усиленным конвоем и под непрерывным действием мощнейших седативов перевезли Лебедева. Мониторинг велся только через оптоволоконные каналы, без какой-либо беспроводной связи. Это было похоже на погребение заживо.

С Савельевым же было решено иначе. Его состояние было стабильным, без всплесков, а значит, и без явных материализаций. Но Маркова не оставляло чувство, что в его случае ключ к пониманию лежал глубже. Страх Дмитрия исказил тетраэдр в кристаллический риф. Почему именно так? Что планета пыталась сказать через это искажение?

Тем временем лагерь медленно, но верно погружался в состояние осажденной крепости, осажденной не внешним врагом, а внутренним. Запрет на «думание» привел к парадоксальному результату – люди научились думать «фоном», подавляя осознанные мысли, но от этого их подсознание, как бурлящий котел, выплескивало на поверхность неконтролируемые образы, эмоции, страхи. И Веллум чутко реагировала.

В столовой кто-то, тоскуя по земным фруктам, неосознанно пожелал вишни. На стол перед ним не упала вишня. Вся поверхность стола на несколько секунд покрылась липким, алым, похожим на кровь налетом с косточками. Налет исчез, но отвратительное ощущение осталось.

Двое техников, уставших и раздраженных, в сердцах обругали друг друга. Они не подрались, но между ними на полу треснула плитка, и из трещины выползла тонкая струйка ржавой жидкости, пахнущей железом и горечью, которая испарилась, оставив желтый, едкий налет.

Реальность стала похожа на больного, у которого то и дело прорывается сыпь. Мелкие, незначительные, но бесконечно изматывающие материализации подсознательных импульсов происходили по всему лагерю. Люди ходили, боясь собственных желаний, собственных минутных раздражений, собственных воспоминаний. Психическое напряжение достигло критической точки.

Именно в этот момент в лагере появился проповедник.

Им стал не кто иной, как рядовой биохимик Георгий Щукин, тихий, замкнутый мужчина лет сорока, который до этого отличался лишь безупречной аккуратностью в работе. Столкновение с необъяснимым, с крахом научной картины мира, очевидно, сломало в нем что-то и выстроило нечто новое. Он начал говорить. Сначала тихо, в своем кругу, потом все громче и увереннее.

– Мы блуждаем в потемках! – его голос, обычно глуховатый, теперь звенел странной, фанатичной убежденностью. Он собрал вокруг себя человек пятнадцать в пустом складе. – Мы пытаемся бороться, контролировать, подавлять. Но мы боремся не с планетой! Мы боремся с самими собой, со своим неверием! Разве вы не видите? Это не наказание. Это… Откровение!

Он стоял на ящике из-под оборудования, его лицо было бледным, а глаза горели.

– Веллум показывает нам истинную природу реальности! Она – живая, мыслящая, и она отзывчива! Мы – часть ее! Наши мысли – это семена. Мы сеем страх – и пожинаем чудовищ. Мы сеем сомнение – и пожинаем хаос. Но что, если сеять нечто иное? Веру. Любовь. Гармонию. Единство!