Сначала была женщина. Ее звали... нет, не важно, как ее звали. Ее имя было стерто, но боль осталась. Она стояла на балконе высотного здания, ветер трепал ее седые волосы, а внизу, далеко-далеко, гудел равнодушный город. Она смотрела на свои руки, и по ним ползли синие вены, похожие на трещины на старом фарфоре. «Я больше не знаю, кто я», — прошептала она, и этот шепот прозвучал в голове Аарона так отчетливо, будто она стояла рядом. Затем она шагнула вперед. Аарон почувствовал леденящий ветер на лице, ощутил невесомость падения и глухой, тошнотворный удар. И тьму.

Потом был мужчина. Молодой, полный жизни. Он сидел за рулем аэрокара, несущегося по ночной трассе. Музыка гремела так, что вибрировали стекла. Он смеялся, глядя на огни города, проносящиеся мимо. Но вдруг руль перестал слушаться. Машину занесло. Фары выхватили из темноты бетонное ограждение. Последней мыслью этого человека был не страх, а странное, горькое облегчение. «Наконец-то я могу отдохнуть», — подумал он. А потом был удар. И тьма.

Затем — старик. Он лежал в больничной палате, окруженный пищащими приборами. Рядом никого не было. Только пустые стулья для посетителей, которые никогда не приходили. Старик смотрел в потолок и перебирал пальцами край простыни. Он умирал от рака, и каждая клетка его тела кричала от боли. Но страшнее боли было одиночество. «Неужели это все? — думал он. — Неужели моя жизнь ничего не значила?». И когда сердце остановилось, никто не заметил. И тьма.

Лица мелькали перед внутренним взором Аарона, как кадры бесконечного, жуткого кинофильма. Мужчины, женщины, старики, даже один ребенок. Их объединяло одно: все они умерли. И все они, в последний миг своей жизни, оставили след. След, который кто-то заботливо собрал и поместил в одну голову. В его голову.

Аарон метался во сне, стонал, но не просыпался. Лекарство держало его тело в параличе, но разум блуждал по темным коридорам, распахивая двери, за которые ему не следовало заглядывать. И вот он подошел к еще одной двери. Самой темной и самой тяжелой. За ней не было криков или боли. За ней была тишина. Такая глубокая и абсолютная, что она звенела в ушах.

Он толкнул дверь и вошел.

Это была комната без стен. Пустота, в которой висел лишь один образ: его отец, Виктор Кейн. Но не тот, живой и здоровый, а тот, из операционной. С мешком на голове. И рядом — фигура Аарона со скальпелем. Только на этот раз сцена не заканчивалась ударом. Она разворачивалась дальше. Аарон-палач склонился над жертвой и заговорил. Голос его был ласков, как у хирурга, успокаивающего пациента.

— Ты подарил мне жизнь, отец. Но теперь ты подаришь мне нечто большее. Ты подаришь мне свободу. Твой разум станет ключом. Ключом от всех дверей, которые они закрыли. Ты не умрешь. Ты будешь жить вечно. Здесь. Во мне.

Виктор на столе дернулся. Мешок на его голове намок от слез.

— Аарон... мальчик мой... что они с тобой сделали?..

— Они сделали меня совершенным, — ответил Аарон, и в его голосе прозвучала сталь. — А теперь я сделаю совершенным тебя.

Скальпель опустился, но не на горло. Он вонзился в висок, туда, где нейрохирургический зонд мог получить доступ к гиппокампу. Крик Виктора был недолгим. Через несколько секунд тело обмякло, а в руках Аарона оказался крошечный цилиндр, заполненный светящейся жидкостью. В этой жидкости плавали микроскопические нано-зонды, уже загруженные мнемоническим слепком. Душой.

Аарон во сне закричал. Он кричал так громко, что крик прорвался сквозь наркотическую завесу. В палату вбежали санитары. Его тело билось в конвульсиях, мониторы выли сиренами. Демидов вколол еще одну дозу, но сон не отступал, он держал Аарона в своих цепких лапах, заставляя смотреть. Заставляя видеть.

После отца пришли другие. Десятки других. Он не убивал их скальпелем. Он делал это по-разному. Электромагнитный импульс, направленный в определенный участок мозга. Инъекция нано-ботов, растворяющих нейронные связи. Психологическая пытка, доводящая до инсульта. Это была целая энциклопедия методов извлечения сознания. И он, Аарон, владел каждым из них в совершенстве. Он был не просто убийцей. Он был коллекционером. Собирателем душ.

Когда он наконец проснулся, была уже ночь. В палате царил полумрак, лишь над дверью горела тусклая дежурная лампа. Аарон был мокрым от пота. Простыни хоть выжимай. Он дышал тяжело, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Рядом никого не было. Только тишина и одиночество.

Он сел на кровати, спустив ноги на пол. Голова кружилась, но тело уже начинало слушаться. Он должен был что-то делать. Что-то предпринять. Нельзя было больше лежать и ждать, пока его сознание окончательно захватят чужие монстры. Он должен был найти ответы.

Слабый свет луны, пробивающийся сквозь матовое окно, падал на металлический столик у койки. Там лежали его личные вещи, изъятые при госпитализации. Часы. Кольцо — подарок отца на двадцатилетие. И небольшая записная книжка из синтетической бумаги. Аарон потянулся к ней. Рука дрожала так сильно, что он едва не уронил книжку на пол.

Он открыл ее. Здесь были его заметки по «Прометею». Формулы. Расчеты. Все то, что «НейраТех» так хотела заполучить. Но сейчас его интересовало другое. В конце книжки был небольшой карман для визиток. Он расстегнул его и вытащил оттуда маленькую, пожелтевшую фотографию. Эту фотографию он носил с собой уже много лет, не помня, откуда она взялась. На ней был изображен мужчина средних лет, стоящий на фоне какого-то старого здания. У мужчины было лицо Виктора Кейна, но его отец никогда не носил такую одежду и не был в этом месте. Аарон смотрел на снимок, и внезапно его пронзила догадка, холодная и острая, как лезвие того самого скальпеля.

Человек на фотографии не был его отцом.

Это был кто-то другой. Кто-то, чье лицо его мозг принял за лицо Виктора. Кто-то, чьи воспоминания он только что видел во сне. А это значит...

А это значит, что его настоящий отец мог быть вовсе не тем, кем он его считал. Или же он, Аарон, вовсе не был тем, кем себя считал. Возможно, он даже не был Аароном.

Дверь в палату открылась. На пороге стоял не Демидов и не Елена. Это был Виктор Кейн собственной персоной. Высокий, все еще прямой, несмотря на возраст. Но его лицо изменилось. За эти трое суток он постарел на десять лет. Под глазами залегли черные тени, взгляд, всегда такой спокойный и уверенный, теперь был затравленным. Он смотрел на сына, и в этом взгляде боролись два чувства: безграничная любовь и безграничный ужас.

— Аарон, — произнес он, и голос его дрогнул. — Мне разрешили войти всего на пять минут. Я должен спросить...

— Ты жив, — прошептал Аарон, сжимая в кулаке фотографию. — Слава богу, ты жив.

Виктор подошел ближе. Его шаги были медленными, неуверенными, словно он приближался к дикому зверю.

— Что это было, Аарон? То, что мы все видели... это ведь какая-то ошибка? Или... — он запнулся, подбирая слова. — Или это правда? Ты хотел меня... убить?

— Нет! — выкрикнул Аарон. — Нет! Я не знаю, откуда это взялось! Это не мое воспоминание! Мой мозг переполнен чужими мыслями! Я... я как радиоприемник, настроенный на сотню волн одновременно. Но я никогда не поднял бы на тебя руку!

Виктор опустился на стул, стоящий у койки. Его руки, те самые руки, которые когда-то учили сына держать паяльник, тряслись.

— Я всегда боялся этого дня, — тихо произнес он. — Всегда знал, что однажды это всплывет.

Аарон замер. Внутри у него все похолодело.

— О чем ты говоришь? Что знал?

Виктор поднял на него глаза, полные слез.

— Я думал, ты не помнишь. Думал, что процедура стирания прошла успешно. Ты был таким маленьким... тебе было всего пять лет, когда они пришли за твоей матерью. За первой версией «Прометея».

Мир Аарона пошатнулся. Первая версия «Прометея»? Его мать? О чем говорил отец? Его мать умерла, когда ему было пять. Несчастный случай в лаборатории. Ему всегда так говорили.

— Мама не погибла случайно? — спросил он одними губами.

— Нет, — покачал головой Виктор. — Она была гением. Настоящим гением, а не подделкой вроде меня. Это она создала теорию, которая легла в основу «Прометея». Теорию симбиотического интеллекта. Но когда «НейраТех» узнала об этом, они захотели забрать все. И они забрали ее. Забрали ее сознание, Аарон. А все, что осталось от нее, похоронили в земле. Тебя они оставили в живых, потому что ты был слишком мал, чтобы представлять угрозу. Но чтобы ты не помнил о случившемся, они... они стерли тебе память.

Аарон слушал, и в его душе разверзалась бездна. Стерли память. В пятилетнем возрасте. Его сознание было открыто и исковеркано еще тогда. И все эти годы его мозг залечивал раны, встраивая в пустоты чужие истории.

— Но это не все, — продолжал Виктор, и его голос становился все тише, словно каждое слово давалось ему с огромным трудом. — «НейраТех» не просто украла идею. Они создали целый проект. Секретный проект под кодовым названием «Монолит». Они искали способ создавать гениев искусственно. Собирать сознания лучших умов в единую базу данных. В единый... разум. И они нашли его. Они использовали для этого живых носителей. Детей. Ты был не единственным, Аарон. Но ты — единственный, кто выжил.

Аарон вспомнил стеллажи с мозгами. Цилиндры. Библиотеку разумов. И фигуру в тени, которая была им самим. Холодным, безжалостным, совершенным.

— Кто я? — спросил он. — Папа, кто я на самом деле? Твой сын? Или...

— Ты мой сын, — твердо сказал Виктор, беря его за руку. — Ты всегда был и будешь моим сыном. Но то, что они заложили в тебя... это не твое. И если оно пробудилось, значит, кто-то снова запустил программу. Программу, которой уже тридцать лет. Кто-то хочет закончить то, что начали они. И этот кто-то находится внутри тебя.

В этот момент дверь палаты распахнулась. На пороге стояли четверо. Рихтер и трое сотрудников службы безопасности в черной униформе без знаков различия. Глава патентного отдела «НейраТех» больше не выглядел бесстрастным. На его лице читалось плохо скрываемое торжество.

— Время свидания истекло, господин Кейн-старший, — произнес он ледяным тоном. — И у меня для вас обоих новости. Суд удовлетворил ходатайство корпорации. В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, представляющими угрозу общественной безопасности, принято решение о немедленной изоляции объекта «Аарон Кейн» в учреждении закрытого типа. С полным изъятием мнемонического массива. Процедура назначена на завтра.

— Вы не имеете права! — крикнул Виктор, вставая между сыном и вошедшими. — Это противозаконно!

— Закон — это то, что мы пишем, — отрезал Рихтер. — А вы, господин Кейн-старший, проявите благоразумие. Ваше прошлое уже однажды было стерто. Мы можем повторить.

Аарон смотрел на отца. На его прямую спину, на седые волосы, на руки, все еще дрожащие, но готовые защищать его до конца. Защищать от тех, кто пришел за его разумом. И в этот момент в его голове снова зазвучали чужие голоса. Но теперь они не пугали его. Теперь он слушал их. Десятки жизней, десятки смертей, десятки разумов, сплавленных в один. У них у всех отняли будущее. Но они могли дать ему одну вещь, которой не было ни у кого из его врагов. Они могли дать ему знание.

Тени в его сознании начали сливаться в единую картину. Тот человек на фотографии. Те стеллажи. И голос, его собственный голос из видения: «Твой разум станет ключом. Ключом от всех дверей, которые они закрыли». Он посмотрел на Рихтера, и в его глазах больше не было страха. Там зарождалось что-то новое. Что-то темное и могущественное, словно океанский шторм.

— Вы хотите изъять мою память? — спросил он тихо, и его голос эхом разнесся по палате. — Вы правда думаете, что сможете справиться с тем, что там найдете? Там, в моей голове, есть не только мои секреты. Там есть ваши. И я начинаю их видеть. Я начинаю их понимать.

Рихтер побледнел. На мгновение его маска абсолютной власти дала трещину.

— Увести его, — приказал он охране.

Двое охранников двинулись к койке. Но Аарон уже принял решение. Он не будет ждать. Он не позволит им снова вскрыть его мозг. Он должен бежать. И он знал, как. В его голове были знания десятков людей. Инженеров, солдат, преступников, врачей. Среди них должен был найтись тот, кто знал, как выбраться из запертой палаты.

Он бросил взгляд на отца. Виктор Кейн смотрел на него, и в его глазах, сквозь слезы и боль, пробивалась искра надежды. Он тоже понял. Понял, что его сын больше не жертва.

— Прости меня, папа, — прошептал Аарон. — За все. И за то, что мне, возможно, придется сделать дальше.

Охранник протянул руку, чтобы схватить его. И в этот момент Аарон нанес удар. Не тот удар, которому мог научить обычный инженер. Это был точный, выверенный удар в нервный узел на шее — знание, которое он не помнил, но которое помнил кто-то другой. Охранник рухнул как подкошенный, даже не вскрикнув.

В палате начался хаос. Виктор Кейн, несмотря на возраст, бросился на второго охранника. Рихтер попятился к двери, крича что-то в коммуникатор. Аарон перепрыгнул через койку, хватая с тумбочки свое кольцо — не простое, а с встроенным микро-деструктором, который он когда-то смастерил ради шутки. Шутка теперь могла спасти ему жизнь.

Он не помнил, как вырвался из палаты. Не помнил, как бежал по коридорам изолятора. Его вели чужие инстинкты и чужая память. Его тело действовало на автопилоте, пока его собственное сознание судорожно пыталось удержаться на плаву среди бушующего моря чужих жизней. Он был не один. Целая армия призраков шла вместе с ним.

Последнее, что он увидел, выбегая на пожарную лестницу здания суда, был дождь. Косой, злой дождь Эрго-Сити, который лупил по стеклу не каплями, а очередями, словно мир пытался пробить брешь в его решимости. Он выбежал под этот дождь, подняв лицо к черному небу. Вода смешивалась с кровью из рассеченной брови.

Свобода. Она пахла озоном и отчаянием. Но она была у него в руках. И теперь, когда он знал, что за зверь живет внутри него, он должен был найти способ либо приручить его, либо сдохнуть. Третьего было не дано.

Он нырнул в переулок, и тени поглотили его. Охота на идею превратилась в охоту на человека. Но он больше не был уверен, кто здесь охотник, а кто — жертва.