Зал суда был набит до отказа. Представители корпорации, облаченные в свои безупречные костюмы, сидели с каменными лицами. Рихтер восседал в первом ряду, и в его глазах Аарон прочел не триумф, а странное, почти неуловимое беспокойство. Рядом с ним сидел Маркус Вейл, который нервно постукивал пальцами по планшету.

Судья, женщина с лицом, изборожденным морщинами опыта, но глазами острыми и цепкими, объявила о начале слушания. Адвокаты обменялись предварительными заявлениями. Затем слово взяла Елена Штерн.

— Ваша Честь, — начала она, и ее голос эхом разнесся под сводами зала. — Мой подзащитный, Аарон Кейн, отвергает все обвинения в краже ментальной собственности. Он утверждает, что идея, известная как «Проект Прометей», является плодом его собственных интеллектуальных усилий. Для доказательства своей невиновности он готов предоставить полный и неограниченный доступ к своей памяти. Он добровольно соглашается на процедуру глубокой ментографии в присутствии независимых экспертов и наблюдателей от обеих сторон.

По залу прокатился гул. Репортеры зашептались, застрекотали камеры. Это было эффектное заявление.

Судья подняла руку, призывая к тишине.

— Господин Кейн, — обратилась она к нему. — Понимаете ли вы, на что соглашаетесь? Ментография — это не детектор лжи. Это полная картография вашей мнемонической системы. Все, что вы когда-либо видели, слышали, чувствовали или думали, будет извлечено, оцифровано и выведено на эти экраны. Это может затронуть не только вас, но и других людей, чьи образы хранятся в вашей памяти. Вы готовы к такому уровню публичности?

Аарон встал. Он чувствовал, как десятки пар глаз буравят его спину. Он нашел взглядом отца. Виктор Кейн сидел на скамье для свидетелей, прямой и спокойный. Его седые волосы были аккуратно подстрижены, взгляд серых глаз был твердым. Он слегка кивнул сыну — жест поддержки, который Аарон прочел без слов. Отец верил в него. Как верил всегда.

— Я готов, Ваша Честь, — сказал Аарон.

После этого начался ад. Процедура подготовки к ментографии заняла три часа. Сначала — медицинский осмотр. Его кровь проверили на наличие психотропных веществ, тело опутали сетью датчиков, считывающих сердечный ритм и мозговую активность. Затем последовал самый мучительный этап — введение нано-зондов. Микроскопические машины, впрыснутые в сонную артерию, должны были добраться до мозга и образовать временную нейронную сеть-ретранслятор.

Ощущение было такое, будто под черепом ползают тысячи ледяных муравьев. Аарон лежал на медицинской кушетке, глядя в белый потолок, и пытался дышать ровно. Елена стояла рядом, ее лицо было бледным.

— Еще не поздно остановиться, — прошептала она. — Мы можем просто проиграть суд и подать на апелляцию. Это займет годы.

— У меня нет этих лет, — процедил он сквозь зубы. — Они отнимут все.

В комнату вошел главный техник, сутулый человек в очках с толстыми линзами, за которыми глаза казались неестественно большими.

— Зонды имплантированы, — произнес он бесцветным голосом. — Сеть стабильна. Мы готовы начать процедуру глубокого картирования. Вы будете видеть свои воспоминания, а мы — их цифровую проекцию на главном экране в зале. Постарайтесь не сопротивляться потоку образов. Это может вызвать когнитивный диссонанс и боль.

Сопротивляться? Аарон даже не знал, как это — сопротивляться собственной памяти. Он был уверен, что знает о себе все. Его жизнь была прямой линией. Учеба. Первые чертежи. Смерть матери. Отец, который заменил ему целый мир. Работа в «НейраТех». Озарение, приведшее к созданию «Прометея». Это была чистая, незамутненная история жизни гения. Ему нечего бояться.

Его перевезли в зал суда. Для него установили специальное кресло, подключенное к массиву серверов и огромному голографическому проектору. Ремни мягко, но настойчиво зафиксировали его запястья и лодыжки. Прозрачный купол, усеянный светодиодами, опустился на голову. Аарон почувствовал легкий зуд — это нано-зонды начали синхронизацию.

Судья подала сигнал.

— Начать процедуру мнемонической реконструкции.

Сначала не было ничего. Только темнота и тихое гудение аппаратуры. Аарон закрыл глаза и постарался расслабиться. Он вспомнил слова техника: «Вы будете видеть свои воспоминания». Он попытался представить отца. Виктора Кейна. Его сильные руки, которыми он учил его держать паяльник. Его спокойный голос, объясняющий принципы термодинамики. Их дом у залива.

И мир взорвался светом.

На огромном экране, висящем над залом, начало проступать изображение. Сначала размытое, как отражение в мутной воде, оно становилось все четче и четче. Публика ахнула.

Это была комната. Детская. Стены оклеены обоями с яркими звездами. На полу разбросаны игрушки — кубики, модель космического корабля, детский конструктор. В углу стояла кровать в форме гоночного болида. Аарон, завороженный, смотрел на сцену из своего прошлого, узнавая ее. Ему было здесь, должно быть, лет пять.

— Это ключевое воспоминание, — прокомментировал техник, глядя на показатели мозговой активности. — Один из мнемонических якорей субъекта.

На экране появился человек. Молодой Виктор Кейн. Высокий, с копной черных волос, еще без седины. Он сидел на корточках перед маленьким Аароном и держал в руках крошечную печатную плату, от которой тянулись разноцветные проводки к маленькой лампочке.

— Смотри, Аарон, — прозвучал в зале голос Виктора, усиленный динамиками. Голос был полон тепла и терпения. — Если соединить этот контакт с этим… загорается свет. Это называется цепь.

Маленький Аарон, пухлый мальчуган с огромными от любопытства глазами, потянулся к плате. Его пальчики были еще такими неуклюжими. Он соединил проводки, и лампочка вспыхнула. Детское лицо озарилось восторгом, и по залу суда прокатилась волна умиления. Даже суровые лица патентных юристов смягчились. Все увидели момент рождения гения. Тот самый миг, когда искра познания воспламенила разум ребенка.

Аарон, сидя в кресле, улыбался. Он помнил этот момент. Этот запах плавленой канифоли, это тепло отцовских рук. Это была правда его жизни.

Елена Штерн облегченно выдохнула. Все шло идеально.

— Увеличьте разрешение и глубину сканирования, — приказал техник. — Переход на второй уровень.

И тут изображение на экране дрогнуло. Как старая кинопленка, зажеванная проектором, кадр с улыбающимся отцом и сыном пошел рябью. Цвета стали блекнуть, сменяясь какими-то зеленоватыми, болезненными оттенками. На несколько мгновений проступила совсем другая картинка, наложившись на первую, как двойная экспозиция.

Аарон нахмурился. Он не понимал, что происходит. Где-то в глубине его сознания возникло странное, тревожное чувство, похожее на зуд, который невозможно почесать.

— Помехи? — спросил судья.

— Не должно быть, — техник застучал по клавишам. — Сигнал нестабилен. В нейронной сети фиксируется аномальная активность. Похоже на… интерференцию.

— Что это значит?

— Это значит, что одно воспоминание накладывается на другое. Как будто на одной магнитной ленте записано два фильма, — растерянно пробормотал техник.

Напряжение в зале росло. Рихтер подался вперед, его глаза превратились в щелочки. Виктор Кейн нахмурился, сжимая подлокотники скамьи.

Аарон зажмурился, пытаясь прогнать странные образы, которые начали мелькать перед его внутренним взором. Это были не его воспоминания. Какие-то обрывки. Другая комната, стерильно-белая, с яркими лампами. Чьи-то руки в перчатках. Запах антисептика. Острая боль в виске. Кто-то говорит: «Объект сопротивляется. Увеличьте дозу нейролептика». Голос был холодным, бездушным.

— Я это не помню! — прошептал Аарон, но его слова утонули в шуме, поднявшемся в зале.

Потому что на экране начало проступать новое, четкое, как удар молнии, изображение. Оно полностью вытеснило собой идиллическую картинку детской. Это был уже не домашний видеоархив. Это был высокобюджетный фильм ужасов, смонтированный из обрывков реальности.

Зрители увидели помещение, залитое мертвенным неоновым светом. Похоже на подземную лабораторию или технический этаж небоскреба. Стены из необработанного бетона, опутанные трубами. На полу — лужи какой-то маслянистой жидкости. В центре стоял операционный стол, пристегнутый к нему человек с мешком на голове. По фигуре, по одежде было видно, что это мужчина. На нем был дорогой костюм, испачканный кровью.

В углу стоял кто-то еще. Фигура, частично скрытая в тени. Но движения… Аарон с леденящим ужасом узнал эти движения. Он видел их каждый день в зеркале. Фигура подняла руку, в которой тускло блеснул скальпель.

— Нет… — выдохнул Аарон, начиная биться в ремнях. Купол на его голове завибрировал. — Это не я! Остановите!

Но никто не слушал команды. Все взгляды были прикованы к экрану. Фигура из тени сделала шаг вперед, и свет упал на лицо. По залу пронесся единый, судорожный вздох ужаса.

Это был Аарон Кейн.

На его лице не было ни тени сомнения или колебания. Это было лицо хирурга, сосредоточенное, отстраненное. Он подошел к столу и одним резким движением сорвал мешок с головы жертвы. И зал увидел лицо мужчины. Избитое, в кровоподтеках, но тем не менее узнаваемое до последней черточки.

Это был Виктор Кейн.

Отец и сын смотрели друг на друга через разделяющее их пространство экрана. Один — в ужасе со скамьи свидетелей, второй — с холодной, нечеловеческой решимостью на экране. Иллюзорный Аарон улыбнулся. Улыбка была спокойной, почти ласковой.

— Ты знаешь, что должен умереть, — сказал он голосом, который был голосом Аарона, но каким-то чужим, лишенным всех привычных интонаций. — Так требует код.

И скальпель медленно, неумолимо, начал опускаться.

Зал взорвался криками. Виктор Кейн вскочил на ноги, крича: «Аарон! Что это?! Что это значит?!». Судья била молотком, призывая к порядку. Елена Штерн побледнела как полотно. Рихтер смотрел на экран с выражением крайнего, парализующего изумления.

А Аарон, настоящий Аарон, закричал. Это был крик человека, чей разум разбивается на тысячу осколков. Он не знал этого воспоминания. Он не помнил этого места. Он не мог этого сделать! Его отец был жив, он стоял там, в двадцати метрах от него! Но картинка на экране была настоящей. Настолько настоящей, что он чувствовал холодную рукоять скальпеля в своей ладони. Чувствовал прямо сейчас.

Внезапно главный экран погас, оставив после себя лишь мертвенно-белый прямоугольник. Зажглись лампы аварийного освещения. Техник отключил систему.

— Мозг перегружен! — закричал он. — Мнемонический коллапс! Мы теряем его!

Но это было не все. Прежде чем экран погас, Аарон успел увидеть кое-что еще. Образ, который молнией прошил его сознание и остался там, выжженный на сетчатке души.

Там, на экране, в том операционном зале, на заднем плане, стояли стеллажи. И на этих стеллажах, ряда за рядом, в цилиндрических стеклянных контейнерах, заполненных мутной жидкостью, плавали человеческие мозги. Десятки мозгов, опутанных паутиной электродов, и каждый был подключен к единому центральному хабу. Это была не просто пытка, не просто убийство. Это была коллекция. Библиотека разумов. Ферма для выращивания чужих мыслей.

И в самый последний миг, прежде чем реальность погасла и его накрыла волна беспамятства, Аарон понял чудовищную, парализующую истину. Его мозг был не только его. В нем жили десятки, если не сотни, других сознаний. И одно из них только что показало ему, как он убил собственного отца.

Сознание Аарона Кейна рухнуло в черную, бездонную пропасть, оставив зал суда в состоянии шока и хаоса. Последним звуком, который он слышал, проваливаясь в небытие, был голос его отца. Не тот, холодный, из видения, а настоящий, полный боли и предательства, повторяющий один и тот же вопрос:

— Аарон, что ты наделал?..