Но были и тревожные звоночки. Сенсорная перегрузка. Он жаловался на «шум» – не звуковой, а информационный. Шёпот вентиляторов переводился его мозгом в колебания давления, в дифференциальные уравнения. Микроскопические узоры на стене он «читал» как историю их формирования, видя малейшие неровности. Он сказал Громову на второй день: «Ты сегодня волнуешься. У тебя повышена концентрация кортизола. И… ты думаешь об Ирине. О том, что не позвонил ей вчера. Это пахнет грустью и старым дубом».

Громов оторопел. Ирина – его дочь, студентка, уехавшая на семестр в Прагу. Он действительно забыл ей позвонить вчера, и мысль об этом мелькнула у него минуту назад. Семёнов не читал мысли. Он считывал микровыражения, тончайшие изменения в запахе пота, ритме дыхания, возможно, даже в паттернах электромагнитного поля его тела, и его достроенный мозг синтезировал из этого пугающе точные догадки.

На третий день произошёл первый сдвиг. Краев, ликуя от предварительных успехов, привёл в палату Семёнова небольшую группу инвесторов – солидных мужчин в дорогих костюмах, пахнущих деньгами и властью. Семёнов сначала вёл себя сдержанно, отвечал на вопросы. Пока один из инвесторов, грузный мужчина по фамилии Кротов, не спросил с налётом цинизма: «Ну и что нам с этого, кроме как запоминать телефонные книги? Где практическая польза?»

Семёнов посмотрел на него. Долгим, неподвижным взглядом.

– У вас рак, – тихо сказал он. – Поджелудочной железы. Очень ранняя стадия. Её ещё не видят ваши аппараты. Но я вижу. В метаболическом дисбалансе. В лёгкой желтизне белков глаз, которую вы сами не замечаете. В запахе. Он сладковатый. Как перезрелые яблоки. Вам нужно к врачу. Через полгода будет поздно.

Кротов побледнел, затем покраснел от ярости и смущения. «Что за чушь?!» – закричал он. Но в его глазах промелькнул животный страх. Краев поспешил вывести гостей, извиняясь и называя это «временными побочными эффектами гипердиагностики».

Когда все ушли, Громов остался в палате. Семёнов сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на свои руки.

– Он умрёт, – сказал он без эмоций. – Он не пойдёт к врачу. Он решит, что я сумасшедший. И умрёт. Это… невыносимо. Знать и не мочь изменить.

– Ты не можешь знать наверняка, Алексей.

– Могу, – отрезал Семёнов. Он поднял на Громова свой новый, пронзительный взгляд. – Я вижу вероятности, Леонид. Как ветвящиеся пути. Его путь к онкологу сейчас – тонкая, бледная нить среди сотен других, жирных и ярких, где он игнорирует мои слова, злится, пьёт коньяк, чтобы забыть. Тот мир, где он выживает, почти потух. Это и есть самое ужасное. Реальность не одна. Их миллионы. И я начинаю видеть их все. Это… шум. Постоянный, оглушительный шум возможностей.

В тот вечер Громов пришёл в свой кабинет, опустошённый. Он смотрел на фотографию на столе: он, молодая жена Марина (ушедшая от него пять лет назад к более простому и весёлому человеку), и маленькая Ирина на пляже. Простой мир. Линейный мир. Который они, возможно, разрушили.

В дверь постучали. Вошла Вера с двумя кружками дымящегося чая.

– Он спит, – сказала она, ставя кружку перед ним. – ЭЭГ похожа на… на симфонию. Нечеловечески сложную. И слишком быструю.

– Он теряет связь, Вера, – прошептал Громов, уставившись в пар над чашкой. – Он видит слишком много. Наш мир для него становится плоским, примитивным. Он говорит с нами, но его ум уже где-то там, в этих «ветвящихся путях». Что мы сделали?

– Мы открыли дверь, – тихо сказала Вера. – И не подумали, что по ту сторону может быть не свет, а ураган.

– Краев уже требует отбора второй группы добровольцев. Военные интересуются. Крупные IT-корпорации. Он говорит о «новой ступени человечества». А я вижу только Алексея, который слышит, как растут его собственные раковые клетки у какого-то циничного толстяка.

– Мы можем остановиться. Заморозить проект. На основании медицинских рисков.

Громов горько усмехнулся.

– Ты знаешь Краева. Риски для него – просто графа в отчёте для юристов. Алексея он объявит успехом. Он выжил. Он мыслит невообразимо. Остальное – «технические неудобства». Их решим.

Они молча пили чай. За окном, за стёклами, не пропускавшими звук, продолжал литься бесконечный дождь.

На пятый день Алексей Семёнов попросил карандаш и бумагу. Не планшет, а именно бумагу. Он сказал, что цифровые устройства «шепчут» ему своими электромагнитными полями, мешают. Он просидел сутки, покрывая листы сложнейшими чертежами, формулами, диаграммами, которые казались абстрактным искусством, но на поверку оказались… чертежами.

Чертежами компактного термоядерного реактора на принципиально новых, не магнитных, а квантово-гравитационных принципах удержания плазмы. Громов, отдавший физике до ухода в нейробиологию, с трудом понимал общий принцип. Приглашённые физики-теоретики сначала крутили у виска, затем впадали в ступор, а потом начинали лихорадочно спорить и плакать от восторга. «Это невозможно! Это противоречит… но если вот здесь… чёрт, это гениально!»

Семёнов, отдавший чертежи, выглядел опустошённым. «Это было просто… лежало на поверхности, – сказал он Громову. – Все уравнения, все части головоломки… они всегда были тут. Я просто… сложил картинку. Но это утомительно. Как постоянно играть в трёхмерные шахматы со вселенной. Она делает ход. Я должен ответить. Иначе…»

– Иначе что? – спросил Громов.

– Иначе я проиграю. И меня сметут, – Семёнов посмотрел в окно, на затянутое тучами небо. – Он идёт, Леонид.

– Кто?

– Шум. Из будущего. Из всех возможных будущих. Он становится громче. И в нём… есть узоры. Как будто кто-то тоже играет. И его ходы… тяжелее.

После этого Громов отдал приказ ограничить любые когнитивные нагрузки для Семёнова. Никаких тестов, никаких посетителей, только базовое наблюдение. Но было уже поздно. Семёнов уходил. Он мог часами сидеть, уставившись в одну точку, а потом вдруг выдать потрясающее по глубине суждение о природе тёмной материи или написать музыкальный этюд, от которого у профессионального композитора, приглашённого Краевым (для «полной картины талантов»), пошли мурашки по коже. Но всё чаще в его глазах читалась отстранённость. Он говорил, что реальность стала «тонкой, как бумага», а за ней проступают «более плотные слои». Он начал путать сны и явь, потому что для его мозга разница становилась несущественной.

На десятый день произошёл инцидент.

Медсестра, Светлана, добрая и терпеливая женщина, вошла к нему в палату, чтобы взять анализ крови. Семёнов сидел, как обычно, неподвижно. Когда она приблизилась, он резко вскочил, отшатнулся, сбив со столика поднос с инструментами. Его глаза были полны животного, неконтролируемого ужаса.

– Не подходи! – закричал он. – Убери это! Убери это от меня!

– Алексей Дмитриевич, это я, Светлана! – испуганно сказала она.

– Я знаю кто ты! – его голос сорвался на визг. – Я знаю всё о тебе! Твой отец бил тебя ремнём в детстве, и шрам на левой лопатке до сих пор ноет перед грозой! Ты украла деньги у подруги в институте и ненавидишь себя за это! Твой сын курит травку за гаражами, и ты чувствуешь её запах на его куртке, но боишься говорить! Я ВИЖУ ЭТО ВСЁ! КАЖДУЮ ГРЯЗНУЮ, МЕЛКУЮ ТАЙНУ! КАЖДЫЙ СТРАХ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!

Светлана, побледнев как смерть, выбежала из палаты в истерике. Громов и Вера примчались по тревоге. Семёнов бился в углу, обхватив голову руками, рыча и бормоча что-то невнятное о «потоках ментального гноя».

Потребовалась лёгкая седация, чтобы успокоить его. Когда он уснул, Громов увидел на мониторе ЭЭГ нечто ужасающее. Мозговая активность шла всплесками, которые синхронизировались не с биением его сердца или дыханием, а с… внешними электромагнитными помехами. С работой лифта в здании, с сигналом сотовой вышки за окном, даже, как казалось, со вспышками на солнце, которые фиксировали спутники. Его мозг больше не был изолированным органом. Он стал антенной, настроенной на весь шумовой фон планеты. И на что-то ещё.

В тот же вечер Громов пришёл к Краеву. Тот был в своём огромном кабинете, с видом на ночной город, и с восторгом разглядывал на стене новые чертежи – уже не реактора, а какой-то биологической схемы, напоминавшей ДНК, но с внедрёнными квантовыми точками.

– Леонид! Глянь! Алексей сегодня утром, ещё до инцидента, набросал это. Это принцип клеточной регенерации без теломеразного предела! Фактически, ключ к биологическому бессмертию! Понимаешь? – его глаза горели фанатичным огнём.

– Антон, его нужно отключить, – сказал Громов, не глядя на чертежи. Его голос был плоским, без эмоций. – «Мост». Нужно деактивировать интерфейс. Сейчас. Пока он не сошёл с ума окончательно и не унёс с собой в небытие то, что делает его человеком.

Краев медленно повернулся. Улыбка не сошла с его лица, но в глазах появилась сталь.

– Отключить? Ты шутишь? Мы только начали. Он генерирует идеи, которые перевернут мир! Да, есть сложности с адаптацией. Нужна психологическая поддержка, может, новые протоколы фильтрации. Но отключать? Это всё равно что отключить Архимеда, когда он кричал «Эврика!».

– Архимед не слышал, как мучаются в аду все души одновременно! – взорвался Громов. – Он не видит нас, Антон! Он видит наши страхи, наши грязные секреты, вероятности наших смертей! Он живёт в кошмаре абсолютной прозрачности и абсолютного одиночества! Что за мир мы построим, если его пророки будут сходить с ума от соприкосновения с реальностью?

– Мир сильных, – холодно ответил Краев. – Мир тех, кто сможет вынести это. Мы подберём других кандидатов. Более устойчивых. Военных, спортсменов, аскетов. Мы отточим технологию. А Алексей… он первопроходец. Цена всегда высока. Ты учёный, Леонид. Ты должен это понимать.

– Я врач. И я вижу пациента, который умирает у меня на глазах. Не физически. Душевно. И я не позволю тебе сделать из этой трагедии конвейер.

Краев подошёл к нему вплотную.

– Ты ничего не позволишь, Леонид. Ты руководитель проекта. Ты подписывал все бумаги. Ты в этой лодке по самые уши. Если мы сейчас остановимся, тебя разорвут на части инвесторы, тебя посадят за эксперименты на человеке, а твое имя станет синонимом провала. Мы идём вперёд. Завтра начинаем отбор второй группы. Твоя задача – стабилизировать Алексея и разработать протоколы адаптации для новых субъектов. Всё остальное – не твоя забота.

Громов понял, что говорить бесполезно. Краев видел уже не учёного и пациента, а новую империю. Империю сверхлюдей. И он собирался быть её императором.

Выйдя от Краева, Громов не пошёл к себе. Он спустился в медицинский блок. Вера дежурила у мониторов. Семёнов спал, его лицо на экране выглядело умиротворённым, но данные ЭЭГ по-прежнему напоминали бурю.

– Что сказал? – тихо спросила Вера.

– Что мы идём вперёд. Набираем новых.

Вера закрыла глаза. – Боже.

– Нам нужно его данные, Вера. Все сырые данные с «Моста» за эти десять дней. И доступ к управляющему ядру системы. Тайный доступ.

Она открыла глаза и посмотрела на него с пониманием.

– Ты хочешь его отключить. Самостоятельно.

– Я хочу дать ему выбор. И спасти тех, кого ещё можно спасти. Поможешь?

Вера долго смотрела на спящее лицо Семёнова на экране. Потом кивнула.

– Помогу. Но нам нужно время. Система защиты у Краева серьёзная.

– У нас его нет. Завтра начинается новый набор.

Громов подошёл к стеклу палаты. За ним, в полумраке, спал человек, который на десять дней заглянул в будущее эволюции и принёс оттуда только боль и ужас. Нулевой пациент. Первая жертва. Первый пророк нового, безумного мира.

А за окном института «Ариадна», в ночи, по-прежнему лил дождь. Стихийный, хаотичный, настоящий. Последний оплот непознанного и неподконтрольного. Сквозь шум этого дождя, Громову почудилось, он уже слышит топот новых добровольцев, жаждущих шагнуть за грань. И тихий, нарастающий гул «шума», идущего из будущего, в которое они все так отчаянно рвались.