ВСТУПЛЕНИЕ

Эта книга родилась из одной даты. 21 мая 1731 года. Шесть лет, четыре месяца и двадцать три дня прошло с того момента, как Пётр Алексеевич Романов, первый император Всероссийский, испустил последний вздох в своём Зимнем дворце. Шесть лет тело человека, который перекроил Россию железной рукой, стояло в недостроенном соборе, ожидая погребения. Шесть лет Россия жила с мёртвым царём.

Когда я впервые наткнулся на этот факт в архивах, я не поверил. Я перепроверил источники, даты, письма современников. Всё сходилось. Смерть — самое простое и самое человеческое событие — в случае с Петром Великим стало событием политическим, ритуальным, почти мистическим. Его не хоронили не потому, что забыли. Его хоронили так долго потому, что он сам этого хотел. Он хотел, чтобы его смерть стала спектаклем. Он хотел, чтобы Европа смотрела на Россию с ужасом и восхищением.

Но я понял, что не это главное. Главное — не Пётр. Главное — те, кто стоял за кулисами этого спектакля. Те, кто строил «Печальную залу», кто снимал маску с лица покойного, кто писал «Слово» над гробом, кто ждал, ждал, ждал, превращая своё ожидание в искусство.

Яков Брюс — учёный, который мог считать звёзды, но не мог остановить время. Доменико Трезини — архитектор, который построил собор, чтобы в нём похоронили императора, а похоронил в нём свою жену и свою молодость. Франческо Санти — художник, который рисовал траурные залы, но не мог нарисовать своё счастье. Бартоломео Растрелли — скульптор, который сохранил лицо Петра, но потерял собственное лицо. Луи Каравак — живописец, который умер пьяным, оставив после себя только красную стену. Гендрик Брумкорст — мастер, который сделал медный ковчег и спал, обнимая его, потому что ковчег не предаёт. Феофан Прокопович — проповедник, который двенадцать раз переписывал свою речь, боясь сказать правду.

Это их история. История людей, которые превратили смерть в театр, а траур — в историю. История о том, как строятся империи и как рушатся судьбы. История о том, что власть — это не только трон, но и тело на нём.

Я писал эту книгу четыре года. Я читал сотни документов, писем, дневников, смет и чертежей. Я ездил в Петербург, стоял в Петропавловском соборе, смотрел на могилу Петра и пытался представить, как это было. Я видел перед собой Брюса, стоящего у окна, Санти, рисующего при свечах, Трезини, поднимающегося на леса. Я слышал их голоса. Я чувствовал их запах — запах воска, ладана, пота и страха.

Этот роман — не документальное повествование. Я позволил себе додумать, дорисовать, дышать за них. Я позволил себе увидеть то, чего не видели архивы. Но я старался оставаться честным с историей.

Честным с судьбами.

Честным со смертью.

Я не знаю, понравится ли вам эта книга. Она жестокая. Она тягучая. Она пропитана запахом тления и величия одновременно. Но я знаю одно: после неё вы по-другому посмотрите на Петербург. На Неву. На собор. На снег, который падает над этим городом, таким же красным и белым, как триста лет назад.

Потому что время — это не линия. Это круг. И мы до сих пор в нём. В ожидании.

Автор.

ПРОЛОГ.

ТОТ, КТО УМЕР НЕДОСТРОЕННЫМ

Его называли Великим. Его называли Антихристом. Его называли плотником, царем, тираном, богом. Но когда он умирал, в комнате пахло только уксусом и мочой — теми запахами, которые не смываются величайшими титулами и не искупаются золотыми куполами. Он лежал на кровати, которая была слишком короткой для его роста, и его ноги свешивались с края, как будто даже в смерти он пытался куда-то идти, куда-то бежать, что-то догонять.

Это было 28 января 1725 года. В Зимнем дворце горели свечи, хотя на улице был полдень — тучи висели над городом так низко, что казалось, их можно достать рукой с крыши, и солнце не пробивалось сквозь эту серую вату, погружая Петербург в вечные сумерки. Ветер выл в трубах, как голодный зверь, и этот вой смешивался с хрипом умирающего императора, создавая музыку, которую никто не хотел слушать.

У его постели стояли врачи — немцы, голландцы, англичане — и разводили руками. Они знали, что делают, но их знание было бесполезно против того, что происходило внутри Петра. Его мочевой пузырь, его почки, его сосуды — всё было разрушено до такой степени, что даже самые лучшие лекарства, привезенные из Лейдена и Парижа, не могли ничего изменить. Оставалось только ждать. Ждать, когда природа закончит то, что начала.

Но Пётр не хотел ждать. Он пытался встать, пытался говорить, пытался отдать последние приказы. Он требовал бумагу и перо, чтобы написать завещание, но его рука не слушалась — она дрожала так сильно, что буквы превращались в паутину. Он требовал, чтобы привели его дочерей, но когда Анна и Елизавета вошли в комнату, он не узнал их. Он смотрел на них мутными глазами и спрашивал: «Кто это? Кто эти женщины?»

Екатерина, его жена, сидела в углу и плакала. Она плакала не от горя — она плакала от страха. Страха, что вместе с Петром умрёт и её власть, её положение, её будущее. Она была женщиной простой, необразованной, но она знала одно: без Петра она — никто. И этот страх был сильнее любви, сильнее памяти, сильнее всех тех лет, которые она провела рядом с ним.

Меншиков, его друг и враг одновременно, стоял у дверей и смотрел на умирающего с выражением, которое нельзя было назвать ни горем, ни радостью. Это было выражение хищника, который ждёт, когда его добыча упадёт, чтобы броситься на неё и разорвать на части. Он ждал. Он всегда ждал. И его терпение должно было вознаградиться.

А Пётр лежал и смотрел в потолок. Он видел там не лепнину, не трещины, не тени от свечей. Он видел корабли, которые строил. Он видел города, которые закладывал. Он видел войска, которые водил в атаку. Он видел лица своих солдат, своих врагов, своих детей, своих женщин. Он видел всю свою жизнь, сжатую в один миг, и этот миг был похож на удар молнии — ослепительный, оглушительный, смертельный.

— Я не хочу умирать, — прошептал он. — Я не хочу умирать, потому что я ещё не всё сделал. Я не достроил собор. Я не заложил флот. Я не научил Россию быть Европой. Я не успел...

Он замолчал. Слова застряли в его горле, как кости, и он начал кашлять. Кашель был страшным — он разрывал грудь, выворачивал лёгкие, и в нём слышались хрипы утопающего. Врачи подбежали к нему, но он оттолкнул их рукой, которая ещё сохранила остатки силы.

— Оставьте меня, — сказал он. — Оставьте меня одного. Я хочу умереть, как жил — без ваших лекарств и ваших молитв.

Они отошли. Они оставили его одного, хотя в комнате было двадцать человек. Они стояли у стен, молчаливые, неподвижные, как изваяния. Они смотрели на него, и каждый думал о своём. О том, что будет после. О том, кто займёт трон. О том, какие интриги начнутся, как только он закроет глаза.

А Пётр смотрел в окно. Там, за мутными стёклами, падал снег. Он был таким же, как всегда, — белым, холодным, бесконечным. И Пётр думал о том, что этот снег будет падать и после его смерти, что он будет покрывать его могилу, что он будет лежать на крышах его города, на шпилях его соборов, на палубах его кораблей. И это было единственное утешение — мысль о том, что мир продолжит существовать без него.

— Я ухожу, — сказал он, обращаясь к потолку. — Я ухожу, но я оставляю после себя Россию. И эта Россия будет великой. Она будет такой, какой я хотел её видеть. И никто не сможет повернуть её назад.

Он закрыл глаза. Его дыхание стало реже, глубже, тише. Его тело обмякло, как тряпичная кукла, и голова упала на подушку. В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как стучат сердца всех, кто стоял у стен.

И в этот момент, когда смерть уже протянула свою холодную руку к его груди, Пётр вдруг открыл глаза. Они были ясными, чистыми, почти прозрачными. Он посмотрел на Екатерину, на Меншикова, на врачей, на служанок, которые прятались за дверями. И он сказал последние слова, которые слышали все, кто был в комнате:

— «Отдайте всё... Всё моё... Всё, что я построил... Отдайте России...»

Его рука упала, как падает сломанный парус. Его голова запрокинулась, и из его горла вырвался последний звук — не крик, не стон, а что-то похожее на вздох облегчения. Император умер.

Но никто не заплакал. Никто не упал на колени. Никто не произнёс молитву. Все стояли, оцепеневшие, и смотрели на тело, которое ещё секунду назад было живым. И в этой тишине, нарушаемой только треском свечей и завыванием ветра, родился новый мир. Мир без Петра. Мир, который должен был научиться жить без своего создателя.

И этот мир был страшен. Он был полон страха, ненависти, интриг. Но в нём была и надежда — надежда на то, что всё, что он сделал, не будет забыто. Надежда на то, что Россия продолжит его путь.

Первым зашевелился Меншиков. Он шагнул к телу, посмотрел на него с странным выражением — не с болью, не с жалостью, а с чем-то похожим на торжество. Он взял руку Петра, которая уже начала холодеть, и сжал её. Он хотел что-то сказать, но его голос предал его. Он только прошептал:

— Ты ушёл, Пётр. Ты ушёл, а я остался. И теперь я буду делать то, что должен делать.

Он отпустил руку и вышел из комнаты. За ним последовали другие — советники, генералы, священники. Они выходили, как из храма, который только что был осквернён. Они выходили, чтобы начать новую жизнь.

А Пётр остался лежать на своей кровати, с открытыми глазами, которые уже ничего не видели. Он смотрел в потолок, где танцевали тени от свечей, и эти тени были похожи на чертежи его недостроенных кораблей, его незаконченных реформ, его недописанных указов. Он умер недостроенным. Таким, каким он жил.

Через час в комнату вошёл Бартоломео Карло Растрелли. Он держал в руках кусок гипса и смотрел на лицо мёртвого императора. Его глаза были сухими, но руки дрожали. Он знал, что должен сделать. Он должен сохранить это лицо. Он должен превратить его в вечность.

Он подошёл к кровати, встал на колени и начал накладывать гипс. Он делал это медленно, аккуратно, как будто боялся, что Пётр проснётся и оттолкнёт его. Он наносил слой за слоем, и каждый слой был как молитва. Молитва о том, чтобы этот человек не исчез навсегда.

Когда гипс застыл, Растрелли снял маску. Он держал её в руках и смотрел на неё, как смотрел бы на своего ребёнка. И в этом взгляде было всё — и горе, и восхищение, и ужас.

«Ты мёртв, — прошептал он. — Но ты будешь жить. Ты будешь жить в моей маске. Ты будешь жить в памяти. Ты будешь жить вечно».

Он завернул маску в ткань и вышел из комнаты, оставляя тело Петра наедине с тишиной и свечами.

С этой ночи началась история, которая длилась шесть лет. История о том, как умирал и воскресал император. История о том, как его тело ждало похорон, а его империя ждала нового начала. История о людях, которые превратили смерть в искусство, траур — в политику, а память — в религию.

Их имена почти забыты. Их лица исчезли, как маска Растрелли, разбитая на три части. Но их дела остались. Остались в чертежах «Печальной залы», в медном ковчеге Брумкорста, в «Слове» Прокоповича, в незаконченной стене Каравака, в Петропавловском соборе Трезини, в астролябиях Брюса, в портретах Санти.

Они создали не просто похороны. Они создали миф. Миф о Петре, который продолжает жить до сих пор. Миф о России, которая была построена на костях, но поднялась до небес.

И теперь, когда мы стоим у его могилы, мы слышим их голоса. Они шепчут нам о том, что время — это не линия, а круг. Что всё возвращается. Что мы должны помнить. Что мы должны верить. Что мы должны продолжать строить.

Потому что, пока мы помним — они живы.

А они живы. Навсегда.

И это — начало конца. Или конец начала. Но это — история, которую вы должны услышать.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

КРАСНЫЙ СНЕГ НАД НЕВОЙ

Зимой 1725 года снег в Петербурге падал не белым, а красным. Нет, не от крови — крови на улицах было мало, Пётр Алексеевич не любил лишней крови, он предпочитал, чтобы она кипела внутри, в жилах, и выходила потом через поры вместе с водкой и матюгами. Снег был красным от заката, который никак не хотел гаснуть, повиснув над шпилем Петропавловской крепости словно огромный, воспалённый глаз умирающего бога. Этот закат длился уже четвёртый час, хотя по всем законам природы и астрономии, которые так любил вычислять Брюс, солнце должно было давно утонуть в Финском заливе. Но не утонуло. Оно висело, налитое кровью, и подсвечивало город таким образом, что стены Адмиралтейства казались облитыми суриком, а шпили соборов — остриём копий, вонзённых в небо.

Вот уже шестую ночь в Зимнем дворце не гасили свечи. Они чадили, плавили воск на паркет, и этот запах — смесь ладана, пота и горелого жира — стал главным запахом империи. Говорят, что когда человек умирает долгой смертью, его дом начинает пахнуть по-особенному — в этом запахе есть сладость гниющих фруктов и горечь железа. Именно такой запах стоял в покоях Петра. Даже самые стойкие гвардейцы, дежурившие у дверей, отворачивались и прикладывали к носу надушенные платки, но платки не помогали: запах проникал сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь молитвы, сквозь водку, которой они заливали страх.

Император метался в жару. Его большое, грузное тело — тело плотника и солдата, покрытое шрамами, мозолями и синими венами, — выгибалось на постели, как выброшенная на берег щука. Он уже не говорил, только хрипел. И в этом хрипе слышалось что-то древнее, языческое, словно сам Змей Горыныч пытался вырваться из его грудной клетки. Врачи — немцы, выписанные из Гамбурга и Лейдена, — разводили руками и шептались о «воспалении мочевого пузыря» и «заражении крови». Но старые русские бояре, которые тайком крестились в углах, знали: это не болезнь. Это наказание. За то, что Пётр слишком высоко замахнулся — хотел стать богом, а остался человеком.

И вот в этом застоявшемся, прокисшем воздухе, где каждая молекула была пропитана смертью, и начали собираться те, кому суждено было стать первой и последней похоронной службой Российской империи. Они ещё не знали друг о друге, они ещё не получили указов, но их тела уже чувствовали, что судьба стягивает их в один узел — тугой, кровавый, неразрывный.

Яков Вилимович Брюс, потомок шотландских королей, человек, который умел считать звёзды и варить золото из свинца, стоял у окна в своих покоях и смотрел на Неву. Лёд на реке трещал, как кости старого воина. Брюс не спал уже третьи сутки, но его глаза — светлые, холодные, как лёд, которым он торговал с голландцами — оставались ясными. Он знал: Император умирает. Он знал это раньше врачей, потому что видел гороскоп, составленный им самим двадцать лет назад. Там, в квадрате Сатурна и Марса, стояла дата — 28 января 1725 года. Брюс тогда рассмеялся и сказал себе: «Это ошибка. Пётр бессмертен, как железо, из которого он куёт свою империю». Но железо ржавеет. И Пётр, которого Брюс видел молодым, дышащим огнём, сейчас лежал в соседнем крыле, и его дыхание было похоже на треск ломающейся льдины.

— Всё идёт по расписанию, — прошептал Брюс в бороду, которую не брил уже неделю — в знак траура, хотя траур ещё не был объявлен официально. Борода у Брюса была редкая, рыжеватая, и в ней запутались седые волосы — следствие ночных бдений над алхимическими ретортами. Он был единственным при дворе, кто знал, что вода состоит из двух газов, что золото можно растворить в царской водке, и что душа человека, покидая тело, оставляет на стекле маслянистый след. Он проверял это на мышах, на собаках, на пленных шведах. Но никогда — на царе. Царь был неприкосновенен даже для его науки.

За спиной Брюса, на дубовом столе, громоздились астролябии, глобусы, рисунки планет и стопка писем из Лондона, где коллеги по Королевскому обществу спрашивали его о северном сиянии. Брюс не отвечал им уже полгода. Он был занят другим: он составлял карту смерти. Не своей — Императора. Он вычерчивал траектории всех придворных, у которых были зубы на престол, и понимал, что после Петра начнётся такая грызня, что даже его, Брюса, безжалостно сожрут. Если, конечно, он не создаст механизм, который упорядочит хаос.