Я спустил воду, чтобы заглушить звук собственного шепота. Я всегда шепчу, когда читаю. Это плохая привычка. Если меня услышат — они поймут. Они решат, что я готовлю заговор. А я не готовлю заговор. Я готовлю свое тело к победе. Тело — это инструмент. Мозг — это процессор. Вместе они — машина для выигрывания. Я говорю себе: «Арнольд, ты выиграешь шашки. Арнольд, ты выиграешь рисунок. Арнольд, ты выиграешь хоровую битву, потому что ты уже знаешь, что в хоре главное не голос, а громкость — и ты голосил ночью в подушку, пока соседи не начали стучать по батареям». Я тренировал голос. Я пел «Катюшу» по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Петра Семеновича. Я пел, пока мои легкие не начали гореть. Я довел громкость до ста десяти децибел. Я измерил это по внутреннему ощущению. Я не знаю точно, сколько это, но мои уши звенели утром. Звон — это музыка победы.

Но в туалете, под мерцающей лампой, у меня начался приступ. Не паники. Я не знаю, как это называется. Просто мир разделился на две половины. В одной я — Арнольд Поварешкин, который сейчас будет королем «Тихого сада». Я буду носить корону из картона, которую Лариса вырезала для новогоднего утренника. Я буду сидеть на троне — это мой стул с отломанной ножкой, подпиленный журналом «Здоровье». В другой половине я — Арнольд Поварешкин, который три недели не слышал голосов, потому что заменил их графиком Ларисы. График был громче. График был справедливее. График не орал на меня по ночам про маму.

Мама. Она умерла. Я не помню, когда. Мне сказали, что она умерла, но я не верю. Я думаю, она просто ушла, потому что я не выиграл ни одного конкурса в школе. Я не выиграл ни одной олимпиады. Я не был лучшим. Я был средним. Средние люди не нужны матерям. Матери любят чемпионов. Я стану чемпионом. Тогда она вернется. Это логика. Я знаю, что это не логика. Но это логика моего мира. В моем мире две плюс два равно победа. Победа плюс победа равно мама.

Я закрыл книгу. На обложке кто-то написал шариковой ручкой: «Игра — это лекарство». Я рассмеялся. Я смеялся в туалете, пока Гриша не постучал в дверь и не сказал: «Арнольд, ты там не ссы в раковину, у нас сантехника хрупкая». Гриша всегда говорит это. У него нет других фраз. Он как сломанный проигрыватель. Я ответил ему не сразу. Сначала я перестал смеяться. Потом я вытер слезы. Я не знал, что я плакал. Оказывается, я плакал. Смех и слезы — это одно и то же. Это просто давление внутри.

— Я не сру, Гриша, — ответил я. — Я планирую.

— Планируй тихо, — сказал Гриша и ушел. Его шаги звучали как метроном. Метроном — это ритм. Ритм — это дисциплина. Дисциплина — это победа. Я считал его шаги: двадцать пять до поворота. Двадцать пять шагов. Он идет в сестринскую. Значит, у меня есть пять минут. Пять минут — это двести тридцать восемь ударов сердца. Я могу сделать пятьдесят вдохов. Я могу прочитать три страницы. Я могу выучить еще один дебют.

За стеной Петр Семенович плакал в подушку. Он плакал, потому что боялся паука с восемью ногами. Я слышал его всхлипы и считал их. Восемнадцать всхлипов за минуту. Ровно. Значит, он будет бить пешками в атаку без всякого дебюта. Значит, я выиграю в понедельник. Я выиграю не потому что я умнее. Я выиграю потому что я знаю его страхи лучше чем он сам. Я — зеркало. Я показываю людям их лица. Им это не нравится. Но это помогает мне побеждать.

Я лег на койку. Пружины снова скрипнули, но теперь этот скрип звучал как овация. Я лежал на спине, руки вдоль тела, как в гробу. Я часто лежу так. Это помогает мне думать. Если я уже мертв, значит мне нечего терять. Если мне нечего терять, значит я свободен. Свободен для победы. Под матрасом лежала тетрадь Ларисы. Я прижался спиной к пружинам и чувствовал, как твердый корешок давит на позвонки. Это приятно. Это как держать руку на пульсе мира. Если мир меняется — я чувствую это через позвоночник. Позвоночник — это антенна. Я принимаю сигналы. Я знаю, что завтра в семь утра подъем. В семь тридцать завтрак. В восемь — утренний обход. В девять — свободное время. В десять — тихий час. В одиннадцать — прогулка. В двенадцать — обед. В тринадцать — сончас. В четырнадцать — подготовка. В четырнадцать тридцать — шашки.

Я проговорил это вслух. Тихо. Чтобы никто не услышал. Мой голос звучал как голос диктора метро. Он был ровным, сухим, безэмоциональным. Это голос человека, который знает свое будущее. Это редкий дар. Большинство людей живут в неведении. Я живу в расписании. Расписание — это моя религия. Моя церковь — это столовая. Мой алтарь — это тетрадь Ларисы. Моя молитва — это победа.

Завтра я буду казаться идиотом. Послезавтра — стану призером. Через неделю — легендой. Меня будут показывать пальцем в коридоре. «Это он, — будут шептать, — тот самый Арнольд, который выиграл все». Я буду скромно улыбаться и говорить: «Мне просто повезло». Но внутри я буду кричать: «Это не везение! Это расчет! Это я! Я сделал это!»

А потом я попрошу Ларису налить мне чай и назвать меня по имени. Просто Арнольд. Без фамилии. Я хочу услышать, как ее губы произносят «Арнольд» без горького привкуса «Поварешкин». Фамилия — это тяжелый груз. Я хочу быть просто человеком. Но сначала я должен стать королем. Король не имеет фамилии. Король имеет корону.

Но это в третьем акте. Сейчас — только первый ход.

Петров, мать твою, дебют. Пешка на поле Е4. Жертва.

Я жертвую собой, чтобы выиграть эту больницу.

Я жертвую своей репутацией, чтобы купить время.

Я жертвую сном, чтобы купить знания.

Я жертвую голосами, чтобы купить тишину.

Тишина — это главный приз. Не грамота. Не синяя бумажка с золотом. Не «Самый ловкий». Тишина. Когда внутри тебя никто не кричит, когда мама не зовет из темноты, когда голоса не спорят о том, кто прав, — вот это победа. Это суперкубок. Это чемпионат мира. Я играю за него. И я выиграю.

Засыпая, я уже слышал, как завтра в 14:30 Петр Семенович скажет: «Арнольд, ты зеваешь, ты не выспался?» — и я кивну, и утру глаз кулаком, и с моей руки на доску упадет три капельки пота. Я намочил ладонь в кружке за пять минут до игры. Ровно три капли. Для достоверности. Ни одна деталь не должна быть случайной. Случайности — это поражение. Я не проигрываю. Я готовлюсь.

Я — гений этого дурдома. Но гению здесь нет места. Гению здесь — только Кубок социальной адаптации. Я возьму его своими руками, этими же руками, которые чистили картошку, натирали яблоки для рисования, сжимали пуговицы во время шашечных партий. Я возьму его и прижму к груди. Он будет холодным. Все кубки холодные. Но я согрею его своим дыханием. Я согрею его своей победой.

Я выиграю его, даже если мне придется сойти с ума.

Хотя… стоп.

Я же уже сошел.

Вот в этом и есть главная комбинация. Я сошел с ума настолько, что мое безумие стало системой. Моя система стала моим оружием. Мое оружие — это я.

А я — это Арнольд Поварешкин.

И это пока что не победа.

Но понедельник уже близко.

Глава 2. Эндшпиль для начинающих

Понедельник наступил ровно в 7:00, как и было обещано в расписании, которое я выучил наизусть еще в прошлую среду, когда Лариса случайно оставила тетрадь на подоконнике в столовой, а я сделал вид, что заправляю кровать, хотя на самом деле я стоял у окна и сканировал страницы глазами со скоростью сорок слов в минуту. Я не торопился. Торопливость — это ошибка. Ошибка — это проигрыш. Проигрыш — это голоса. Голоса — это мама, которая кричит из темноты, что я ничтожество. Я не хочу слышать маму. Я хочу слышать тишину. Тишина живет в победах.

Я проснулся за три минуты до звонка. Я всегда просыпаюсь за три минуты до звонка. Это не талант. Это тренировка. Я ставлю внутренний будильник перед сном, я визуализирую циферблат, я представляю, как стрелка ползет к цифре семь, и мой мозг, этот перегретый процессор в черепной коробке, срабатывает как механизм. Три минуты — это время, чтобы полежать неподвижно, послушать дыхание Петра Семеновича, посчитать его храп (семнадцать вдохов в минуту, на два меньше, чем вчера — значит, он успокоился, значит, он набрался сил, значит, он будет опасен в эндшпиле), проверить, на месте ли тетрадь под матрасом. Тетрадь была на месте. Я чувствовал ее корешок позвоночником. Мы оба были готовы.

Звонок прозвенел, и я открыл глаза. Серая стена, серая тумбочка, серый халат на спинке стула. Мир был черно-белым, как шахматная доска. Только тетрадь под матрасом была цвета засохшей крови. Она была цветным пятном в моей монохромной вселенной. Я любил ее. Я ненавидел ее. Я не мог без нее дышать. Как астматик без ингалятора. Как игрок без доски.

— Арнольд, — простонал Петр Семенович с соседней койки, — ты опять не спал?

— Спал, — сказал я, не поворачивая головы. — Я всегда сплю. Сон — это перезагрузка. Я перезагружаюсь каждую ночь, чтобы утром быть обновленной версией. Версия 2.0. Версия 3.0. Сегодня я версия 3.7. Завтра будет 4.0. Я обновляюсь быстрее, чем Windows. Но ты не поймешь.

— Я все понимаю, — обиженно сказал Петр Семенович, натягивая штаны. Он всегда обижается, когда я говорю, что он не понимает. Обида — это его защитная реакция. Я знаю. Я записал это в своем внутреннем досье. Досье на Петра Семеновича занимает шестнадцать страниц в моей памяти. Там есть все: его ботинки скрипят на левую ногу, он не любит кашу с комочками, он плачет во сне, когда ему снится жена, он боится темноты, но не признается, потому что мужчина должен быть смелым. Мужчины не должны бояться. Но Петр Семенович боится. Он боится меня.

Я встал. Я сложил одеяло под углом девяносто градусов. Каждый угол должен быть прямым. Если угол не прямой — мир рушится. Мир держится на прямых углах. На этом держится моя вселенная. Я заправил кровать так, чтобы медсестра Зинаида Павловна не придралась. Она любит придираться. У нее нет других удовольствий. Я даю ей это удовольствие. Я заправляю кровать идеально, и она не находит повода для крика. Тишина. Тишина — это победа.

В столовой пахло овсянкой и хлоркой. Хлорка перебивала овсянку, но я все равно различал оба запаха. Я различаю запахи как ноты. Овсянка — это до, хлорка — это соль. Вместе они дают аккорд. Аккорд утра. Аккорд начала дня. Аккорд, который говорит мне: «Сегодня ты выиграешь».

Я сел за стол напротив Петра Семеновича. Мы сидели напротив друг друга уже четыре года, три месяца и одиннадцать дней. Завтра будет двенадцать. Я знаю его лицо лучше, чем свое собственное. Я знаю, как двигаются его брови, когда он лжет. Я знаю, как он сжимает ложку, когда боится. Сегодня он сжимал ложку крепче обычного. Его костяшки побелели. Значит, он готовился к шашкам. Значит, он репетировал. Значит, он думал, что у него есть шанс. У него нет шанса. Я отнял его шанс еще вчера, когда сказал ему, что пауки снятся к смерти.

— Петр Семенович, — сказал я, откусывая хлеб. Хлеб был черствым. Я люблю черствый хлеб. Он хрустит. Хруст — это звук победы над временем. — Вы готовились к шашкам?

Он поперхнулся. Чай потек по подбородку. Я смотрел, как капли падают на его халат. Капли оставляли темные круги. Я считал их. Семь капель. Счастливое число. Не для него.

— Я… я не знаю, о чем ты, Арнольд, — сказал он, вытирая рот рукавом. — Какие шашки? Сегодня же понедельник.

— Именно, — сказал я. — В 14:30. Шашки. Дебют Петрова. Вы знаете, что это такое?

Он замер. Его лицо стало белым. Белый — это цвет страха. Я знаю все цвета страха. Белый, серый, бледно-розовый, когда человек вот-вот упадет в обморок. Он был белым.

— Я не знаю, что такое дебют Петрова, — прошептал он.

— Конечно, не знаете, — сказал я. — Поэтому вы проиграете. Но это не страшно. Проигрыш — это тоже опыт. Опыт — это информация. Информация — это власть. Я дам вам власть. Я скажу вам, что такое дебют Петрова. Это жертва пешки ради центра. Это когда вы отдаете свою слабую пешку, чтобы захватить середину доски. Вы жертвуете малым ради большого. Как я жертвую своим сном ради победы. Вы умеете жертвовать?

Он молчал. Он не понимал. Он смотрел в свою тарелку, и я видел его отражение в ложке. Отражение было перевернутым. Это правильно. Мир перевернут. В этом мире псих — чемпион. В этом мире я — король. Король должен быть перевернутым, чтобы видеть правду.

— Я не буду жертвовать, — сказал он наконец. — Я буду играть в свою игру.

— Ваша игра — это поражение, — сказал я. — Но я не хочу вас пугать. Я просто готовлю вас. Я — ваш тренер. Вы этого не знаете, но это так. Я тренирую вас на победу. Потому что когда вы выигрываете — я выигрываю. Я всегда выигрываю, когда выигрывает мой соперник. Парадокс. Но вы не поймете. Вы не знаете, что такое парадокс.

— Отстань от меня, Арнольд, — сказал он и отвернулся.

Я отстал. Я всегда отстаю, когда меня просят. Это часть стратегии. Я должен казаться безобидным. Безобидный человек не вызывает подозрений. Не вызывающий подозрений человек может красть тетради. Может выигрывать конкурсы. Может становиться королем. Я отстал, но я уже заложил бомбу в его голову. Слово «дебют Петрова» будет крутиться у него в мозгу до 14:30. Он будет пытаться вспомнить, что это такое. Он будет нервничать. Он будет совершать ошибки. Ошибки — это мои союзники.

После завтрака был тихий час. Тихий час — это время для подготовки. Я сидел на койке и медитировал. Медитация — это когда ты закрываешь глаза и видишь шахматную доску. Я видел доску. Белые клетки, черные клетки. Сорок две клетки. Я знаю это число. Сорок две — это ответ на главный вопрос жизни. Я нашел этот ответ в книге Дугласа Адамса, которую читал до того, как попал сюда. Тогда я был другим. Тогда я не считал шаги. Я не запоминал расписание. Я был свободен. Свобода — это роскошь. У меня нет роскоши. У меня есть тактика.

Я расставил фигуры у себя в голове. Белые — я. Черные — Петр Семенович. Я — белый, потому что белый ходит первым. Это мое преимущество. Я всегда хожу первым. Я рожден первым. Я умер первым. Я возродился первым. Белый — это цвет чистоты. Чистоты расчета. Я расставил пешки по местам. Пешка на Е4. Дебют Петрова. Жертва. Я представлял, как Петр Семенович берет мою пешку. Он делает это с радостью. Он думает, что выигрывает. Глупец. Он даже не знает, что пешка на Е4 — это приманка. Это крючок. Это мышеловка. Он заглотит ее, и я захлопну капкан.

Я открыл глаза. Петр Семенович лежал на соседней койке и смотрел в потолок. Я не смотрел на него, но я знал, что он смотрит в потолок. Я слышал его дыхание. Оно было неровным. Неровное дыхание — это тревога. Тревога — это слабость. Слабость — это победа.

— Петр Семенович, — сказал я, не поворачивая головы, — вы боитесь проиграть?

Он дернулся. Койка скрипнула.

— Я не боюсь, — сказал он. — Что там бояться? Это просто шашки.

— Просто шашки, — повторил я. — Именно. Просто шашки. Но вы все равно боитесь. Потому что шашки — это не игра. Это проверка интеллекта. А вы боитесь, что ваш интеллект не выдержит проверки. Вы боитесь, что вы — глупее меня.

— Я не глупее тебя, — сказал он, и в его голосе была ярость. Ярость — это хорошо. Ярость ослепляет. Ослепленный игрок не видит комбинаций. Он видит только одну цель — уничтожить врага. Но он не знает, где враг. Враг — внутри него. Я — снаружи. Я — это просто отражение его страха.

— Конечно, не глупее, — сказал я. — Вы умный человек. Вы читали Канта. Вы знаете, что такое категорический императив. Вы мне рассказывали. Это было в прошлом году. Вы сказали, что нужно поступать так, чтобы твой поступок стал всеобщим законом. Я запомнил. Я запоминаю все. Я запомнил, что вы читали Канта, потому что вы хотели казаться умным. Вы хотели произвести впечатление на Ларису. Она тогда пришла в палату с проверкой. Вы читали ей отрывок. Вы цитировали, запинаясь. Вы не знали, что я слушаю. Я слушаю всегда. Я слушаю даже когда сплю. Сон — это просто другая форма внимания.

Он сел на койке. Его глаза были красными. Красные глаза — это бессонница. Бессонница — это подготовка. Он тоже готовился. Он сидел ночами и думал, как меня победить. Он не знал, что я знаю. Я знаю все его ночные бдения. Я слышал, как он бормотал комбинации. Он бормотал: «Пешка на А3. Пешка на В4. Дамка на Н8». Он был плохим стратегом. Он думал линейно. Я думаю матрично. Я вижу доску в трех измерениях. Я вижу не просто клетки — я вижу время. Я вижу, что будет через десять ходов. Через двадцать. Через весь эндшпиль. Я уже видел финал. Там была моя победа. Там был Петр Семенович, который плакал и говорил: «Как ты это сделал?» — а я молчал, потому что победители не говорят. Они просто принимают награду.

— Я буду играть с тобой, — сказал он. — Но я не буду твоим клоуном.

— Клоуны мне не нужны, — сказал я. — Мне нужны соперники. Вы — хороший соперник. Потому что вы боитесь. Страх делает игрока предсказуемым. Предсказуемость — это то, что я люблю больше всего. Больше всего на свете я люблю предсказуемость. И голоса. Голоса тоже любят предсказуемость. Когда я знаю, что будет через пять минут, голоса замолкают. Они говорят: «Арнольд, ты контролируешь ситуацию. Ты — хозяин». И они замолкают. Я люблю голоса, когда они молчат.

В 14:00 мы вышли в актовый зал. Это был актовый зал с доской на ножках и стульями, которые скрипели. Лариса была там. Она стояла у окна и перебирала бумаги. Ее волосы были убраны в хвост. Я люблю, когда она убирает волосы в хвост. Это значит, что она сосредоточена. Сосредоточенная Лариса — это опасная Лариса. Опасная Лариса — это вызов. Я люблю вызовы. Они делают победу слаще.

— Арнольд, Петр Семенович, — сказала она, поднимая глаза. — Вы готовы?

— Всегда готов, — сказал я. Это была цитата. Она не поняла цитату. Она не знала, что я умею цитировать. Я умею цитировать Канта, Паланика и инструкцию по технике безопасности. Я умею цитировать что угодно. Я — библиотека. Я — архив. Я — памятник самому себе.

— Я готов, — сказал Петр Семенович, но его голос дрожал. Дрожь — это предвестник. Предвестник поражения. Я улыбнулся. Улыбка — это маска. Я надеваю маску перед каждым конкурсом. Под маской — сталь. Сталь — это я.

Мы сели за доску. Я белый. Петр Семенович черный. Я поднял пешку. Е4. Я поставил ее на клетку. Она легла ровно. Я люблю, когда фигуры лежат ровно. Это создает порядок. Порядок — это когда мир подчиняется мне.

Петр Семенович ответил. Он не пошел дебютом Петрова. Он пошел классикой — С5. Это было неожиданно. Он изменил тактику. Он не спал ночью не зря. Он готовился. Он решил сыграть не так, как я ожидал. Я удивился. Удивление — это ошибка. Я не должен удивляться. Я должен знать все наперед. Но я не знал этого. Он переиграл меня на первом ходу.

Я посмотрел на него. Его глаза горели. В них был огонь. Огонь ненависти. Ненависть — это мощный двигатель. Иногда мощнее, чем расчет. Я понял, что ошибся. Я недооценил его. Он не просто боялся. Он боролся. Борьба — это когда страх превращается в силу. Я превратил его страх в свою силу, а он превратил его в свою.

— Интересно, — сказал я вслух. — Вы играете по книге. Но книгу написали люди. Люди ошибаются.

— А ты не ошибаешься? — спросил он, и его голос был твердым как камень.

— Я не ошибаюсь, — сказал я. — Я — машина. Машины не ошибаются. Они просто выполняют программу.

Но я лгал. Я ошибся на первом же ходу. Я думал, что он будет играть дебют Петрова, а он сыграл сицилианскую защиту. Я не готовился к сицилианской защите. Я читал только дебют Петрова. Я был узок. Узость — это слабость. Я должен быть широким. Широким, как доска. Как горизонт. Как мир.

Мы играли в тишине. Только стук фигур — домино, сталкивающееся с доской. Стук, стук, стук. Ритм. Я люблю ритм. Ритм успокаивает. Ритм отгоняет голоса. Голоса сегодня молчали. Они давали мне играть. Но они были рядом. Они ждали моего поражения. Если я проиграю, они вернутся. Они скажут: «Ты ничтожество. Ты не смог даже психом победить». Я не хочу этого слышать. Я буду играть, чтобы выиграть.

Я сделал второй ход. Конец на Ф3. Я защищал пешку. Петр Семенович двинул слона. Хороший ход. Очень хороший. Он учился. Он готовился. Он читал ту же книгу, что и я. Я должен был догадаться. Он ходил в библиотеку после ужина. Я видел. Я все вижу. Я видел, как он крадет книги. Он думал, что я не замечаю. Я замечаю все. Но я не принял это в расчет. Это была ошибка. Вторая ошибка. Я начал проигрывать. Пока что только в уме. Но ум — это доска. Если ты проигрываешь в уме — ты проигрываешь в реальности.