Она не знала тогда, что клятвы, данные в гневе, имеют свойство сбываться с особой жестокостью. Что слова, брошенные в ночь, как камни в тёмную воду, возвращаются бумерангами через годы. Она не знала, что этот вечер станет точкой невозврата, за которой начнётся другая жизнь — сухая, правильная, математически выверенная. И абсолютно пустая.

Часть вторая. Философия

В университете Алиса преобразилась.

Не внешне — внешне она оставалась всё той же худощавой брюнеткой с острыми скулами, прямым носом и глазами цвета штормового моря, в которых иногда вспыхивали недобрые огоньки. Она всё так же носила джинсы и свитера, всё так же не пользовалась косметикой и собирала волосы в тугой пучок. Но что-то в ней переменилось кардинально, как будто внутри зажглась новая лампа, свет которой был холодным и резким.

Она перестала искать подруг, перестала обижаться на то, что её не зовут на вечеринки и не включают в общие чаты, перестала ждать звонков от парней, которые раньше казались ей такими интересными. Она просто вычеркнула их из своего мира, как ненужные файлы с компьютерного диска. Общага, где она жила, стала её крепостью, а лекции — ритуалом, который она выполняла механически, получая отличные оценки не из любви к знаниям, а из принципа.

Она начала читать. Читать с жадностью, с маниакальным упорством, с той жаждой, которую обычно испытывают умирающие от жажды в пустыне. Сначала Ницше, потом Шопенгауэра, потом Камю, Сартра, Хайдеггера. «Так говорил Заратустра» стала её настольной книгой, с загнутыми уголками страниц и подчеркиваниями красной ручкой. Она находила утешение в мысли, что одиночество — это удел сильных, что только слабые нуждаются в толпе, в семье, в любви, в этом вечном блеянии о «половинках» и «родственных душах».

— Посмотри на меня, — говорила она бабушке, сидя на кухне в общаге, где пахло чужими котлетами и дешёвым чаем. Бабушка приезжала раз в месяц, назло всем запретам, привозила домашние пирожки, соленья, варенье и смотрела на внучку с той тревогой, которая не проходила годами. — Я читаю. Я учусь на одни пятёрки. Я занимаюсь собой. Я хожу в театр. Я слушаю Баха и Моцарта, а не этот ваш попсовый шум. Мне никто не нужен, чтобы быть счастливой. Я самодостаточна.

— Дитя моё, — бабушка гладила её по холодной, тонкой руке, на которой уже начинали проступать синие венки, — счастье — оно в другом. Оно в том, чтобы разделить. Хлеб разделить, радость разделить, печаль. Чтобы было кому сказать «спокойной ночи» и кто бы ответил тебе. Это всё иллюзии, которые ты сама себе напридумывала.

— Вздор, — отрезала Алиса, отнимая руку. — Это всё социалистические пережитки, рабская психология. Человек рождается один и умирает один. Всё остальное — иллюзии, которые общество навязывает, чтобы контролировать нас, делать послушными и удобными. Стадный инстинкт в чистом виде.

Бабушка вздыхала, собирала сумки, целовала Алису в щёку — и та едва заметно отстранялась — и уезжала. На прощание она всегда шептала одно и то же:

— Ты ещё молодая. Всё изменится. Когда придёт настоящая любовь, ты поймёшь, что была не права.

Но ничего не менялось. Или менялось не в ту сторону, которую надеялась увидеть бабушка. Алиса становилась старше, умнее, успешнее — и холоднее. Она научилась мастерски переводить все разговоры о чувствах в плоскость биологии и химии, называя влюблённость «дофаминовой зависимостью», а привязанность — «окислительной реакцией».

Алиса окончила университет с красным дипломом, получив премию за лучшую дипломную работу, где философски обосновывала преимущества экзистенциального одиночества. Устроилась в хорошую компанию, в престижный отдел, сняла однокомнатную квартиру в центре города, с высокими потолками и огромными окнами. У неё появились деньги — не бешеные, но достаточные, чтобы ни в чём себе не отказывать, покупать дорогую косметику, которую она не использовала, и книги в твёрдых переплётах, которые пахли типографской краской и новой жизнью.

Она купила мольберт и краски. Оказалось, что она умеет рисовать — не гениально, но талантливо, с тем особым, пронзительным взглядом, который даётся только тем, кто много и глубоко смотрит внутрь себя. Её картины были пугающими: пустые комнаты, залитые серым светом, одинокие фигуры у окна, глядящие в никуда, бесконечные коридоры, уходящие в темноту, лестницы, ведущие в никуда. На некоторых были люди — но они всегда стояли спиной, всегда были изолированы друг от друга стеклянными стенами. Она никому их не показывала. Они были её дневником, который она писала на холсте.

Квартира была обставлена с той тщательной, почти болезненной эстетикой, которая свойственна людям, живущим в одиночестве слишком долго. На стенах — репродукции картин, которые она любила: Мунк с его криком, Гоген с его таитянками, Ван Гог с его подсолнухами и безумным небом. В углу — старые колонки с идеальным звучанием для симфоний Брамса и Шопена. Книжные полки от пола до потолка — не для вида, для жизни, для чтения, с закладками и пометками на полях, с выцветшими корешками и вложенными случайными билетами.

Вечерами она ходила в театр. Одна. Покупала билет в ложу или на балкон, чтобы никто не мешал, заказывала бокал шампанского в антракте и погружалась в чужую сценическую жизнь, которая была ей чужой — и оттого сладкой, как запретный плод. Она выходила после спектакля, когда город уже затихал, шла пешком домой через ночные проспекты, мимо спящих витрин и редких прохожих, и чувствовала себя королевой.

Королевой пустыни. Владычицей бесконечных песков, где нет ни оазисов, ни караванов, ни даже миража.

Часть третья. Искушение

Первым был Владимир.

Сорок пять лет, женат, двое детей-подростков, которых он видел по выходным, ипотека, два автомобиля и стандартный набор кризиса среднего возраста. Он работал в соседнем отделе, носил дорогие костюмы, от которых пахло табаком и дорогим парфюмом, и всегда задерживался на работе — якобы из-за бесконечных авралов и отчётов, на самом деле из-за домашних скандалов, о которых он сам, впрочем, подробно рассказывал в курилке всем, кто соглашался слушать.

Алисе было двадцать пять, когда они впервые столкнулись у кулера. Она наливала воду, он ждал своей очереди, и она заметила его взгляд — тот самый, оценивающий, с примесью запретного интереса и мужской похоти, который она научилась распознавать за милю. Игра началась. Даже не игра — партия в шахматы, где пешки были чужими судьбами, а ферзём была она.

Она была хороша в этой игре. Она изучила правила досконально, как генерал изучает карту местности перед генеральным сражением. Немного улыбки, чуть-чуть отстранённости, случайное прикосновение, когда подаёшь документы, взгляд чуть дольше обычного — не больше секунды, но достаточной, чтобы оставить след. Всё это было без намёка на серьёзность, без обязательств, без обещаний. Просто игра. Холодная, красивая игра, в которой она брала всё, ничего не отдавая взамен.

Владимир сдался через три недели. Три недели флирта, трёхсекундных взглядов, нечаянных встреч в коридорах и одного совместного обеда в кафе напротив офиса, где она позволила ему заплатить за свой салат.

— Я не могу перестать о тебе думать, — сказал он в какой-то вторник, когда они остались вдвоём в пустой переговорной, и его голос дрожал от волнения, как у подростка. — Это безумие. У меня семья, дети, но когда я вижу тебя, я теряю голову.

— Обо мне? — Алиса притворно удивилась, поправляя воротник. — Странно. Мы же просто коллеги. У меня слишком много работы, чтобы думать о чём-то ещё.

— Ты понимаешь, о чём я.

Она понимала. Она всё понимала. Она знала, что он не уйдёт от жены, что у него нет на это смелости, но именно это знание и делало игру особенно острой. Она брала его желание, его запретные фантазии, его страдания от невозможности обладать ею полностью — и это питало её эго больше, чем любые дипломы и премии.

У них был роман — шесть месяцев, до тех пор, пока жена Владимира не начала что-то подозревать. Алиса закончила отношения сама, в одно утро, без объяснений, без прощания. Просто перестала отвечать на звонки и перенесла свой обеденный перерыв на час позже. Владимир звонил, писал, караулил у подъезда, умолял, угрожал. Она не отвечала. Ей было не жалко. Ни его, ни его семью, ни детей, которых она никогда не видела, но чьи фотографии в смешных рамках стояли у него на столе.

После него был Андрей, потом Сергей, потом Дмитрий, потом ещё несколько, имена которых она уже не помнила. Каждый раз одно и то же: знакомство на корпоративе или в баре, лёгкий флирт, постепенное сближение, кульминация и — разрыв в тот момент, когда мужчина начинал всерьёз говорить о том, чтобы уйти из семьи. Она не хотела их по-настоящему. Она хотела их желание, их унижение, их зависимость, их страдание. Это был её спорт, её искусство, её месть всему миру — каждому мужчине, который когда-то не заметил её, каждой женщине, которая смеялась над ней в школе, каждому человеку, который был счастлив, пока она была одинока.

— Ты демон, — сказал ей как-то очередной любовник, уже немолодой владелец сети ресторанов, который бросил ради неё жену, с которой прожил двадцать лет, разорился на алиментах и теперь жил в съёмной квартире. — Ты обещала мне всё, а дала — ничего. Ты выпила мою душу и выплюнула косточки.

— Я ничего не обещала, — спокойно ответила Алиса, подкрашивая губы перед зеркалом, даже не повернув головы к нему. — Ты сам придумал то, что хотел услышать. Ты сам построил воздушные замки. Я просто стояла рядом.

Она посмотрела на его отражение — осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с обвисшими щеками — и почувствовала не жалость, а лёгкое, брезгливое презрение. Слабый мужчина. Разве она виновата, что он слабый? Разве она должна страдать из-за того, что люди не умеют контролировать свои желания?

С годами у неё выработался ритуал. Каждый Новый год, когда город за окном взрывался фейерверками, а соседи звали друг друга за столы, она садилась за свой праздничный стол — одна, с бокалом хорошего шампанского и листом дорогой бумаги. И писала.

«Год первый. Мама с папой наконец-то развелись. Я говорила, что их любовь — фальшивка, лоскутное одеяло из привычек. Правильно сделала, что не вляпалась. Скоро они оба останутся одни, будут доживать свой век в одиночестве и сожалеть. А я — счастлива. Я свободна, как ветер».

«Год пятый. Лена, моя бывшая «лучшая подруга», разошлась с мужем. Изменял, козёл, как и все мужики. Она теперь одна с ребёнком, денег не хватает, ипотека висит, родители еле помогают. Какая уж тут радость? А у меня — театр, живопись, путешествия. Я объехала пол-Европы. Я свободна, как птица».

«Год десятый. У Катьки из параллельного, королевы школы, муж ушёл к молодой любовнице. Она плачет, пьёт, дети её не слушаются. А помните, как она была королевой школы? Все парни у её ног лежали. Теперь — развалина, никому не нужная. Моя жизнь — сплошной праздник, который я устраиваю для себя».

Она считала годы наоборот: чем старше становилась, тем ближе был её личный судный день для всех остальных. Тот день, когда каждый, кто смеялся над ней, кто не понимал её, кто предал её, кто сделал её несчастной, — будет страдать. А она будет смотреть на их страдания с высоты своей философской башни и радоваться. Эта мысль грела её в холодные, долгие ночи, когда тишина в квартире становилась невыносимой, а шаги в подъезде казались шагами чужой жизни.

Часть четвёртая. Трещины

Сорок лет Алиса встретила в одиночестве — но не том, о котором мечтала в юности. В том, от которого начинают звенеть в ушах тишина и — вместо ожидаемого покоя — приходит не уют, а липкое, тягучее беспокойство.

Она по-прежнему ходила в театр. По-прежнему слушала Брамса и рисовала маслом. Но что-то изменилось. Краски казались блёклыми, как выцветшая фотография, музыка — слишком громкой и резкой, спектакли — пустыми и фальшивыми, актёры — переигрывающими. Всё вокруг потеряло свой вкус, как еда у человека, потерявшего обоняние.

В сорок два она упала на улице. Поскользнулась на гололёде, когда возвращалась из театра домой, неудачно подвернула ногу и упала, ударившись головой о бордюр. Лежала на холодном, мокром асфальте десять минут, глядя в грязное ночное небо, прежде чем прохожие заметили и вызвали скорую. В больнице она пробыла три дня — с переломом лодыжки и сильным сотрясением. Её положили в палату, где было три койки, но соседки ходили к ним родственники, приносили передачи, целовали их в щёки, держали за руки. А она лежала у стены и смотрела в потолок, где медленно ползла длинная трещина, как будто мир вокруг неё трескался по швам.

Никто не пришёл. Не потому, что не хотели, а потому что некому было. Мать звонила на мобильный, плакала, кричала, но жила в другом городе, а у неё самой уже было давление и больное сердце, и она боялась дороги. Отец умер за три года до этого — Алиса узнала о его смерти через случайную рассылку от бывшей коллеги матери. Она не поехала на похороны. Даже не взяла выходной. Просто сидела в офисе, смотрела в монитор и думала: ну что ж, вот и всё.

— А вы кого ждёте? — спросила медсестра, молодая девчонка с весёлыми, наивными глазами, когда пришла ставить укол.

— Никого, — ответила Алиса с той холодной улыбкой, которая давно стала её маской. — Мне никто не нужен. Я справлюсь сама.

Медсестра пожала плечами и вышла. А Алиса осталась одна в палате, глядя в потолок и слушая, как соседка справа говорит по телефону мужу: «Любимый, когда ты приедешь? Я так соскучилась». Соседка слева, старушка, которой было за восемьдесят, ждала внучку, которая обещала привезти её любимые пирожки с капустой.

Вечером, когда город за окном погасил свои огни, Алиса попросила телефон и позвонила матери.

— Мам, привет. Это я.

— Алисочка? — голос матери дрогнул, в нём слышалась надежда и страх одновременно. — Что случилось? Ты никогда не звонишь. Ты заболела? Тебя выгнали с работы?

— Нога сломана. Всё нормально. Скоро выпишут. Я просто хотела сказать... что жива.

— Боже мой... Мне приехать? Я могу, мне не сложно, я возьму билеты на завтра.