Глава 7
Слепая мадонна

Иногда я ловила себя на мысли, что не хочу и не могу писать этот роман. Не лучше ли заняться каким-нибудь более полезным делом и просто жить одним днём? Впрочем, даже если попытаюсь – получится только глупая пародия на жизнь.

К тому же я знаю, что всё равно не смогу сбежать от судьбы, от собственного предназначения. Чувство вины выжжет на мне клеймо. Мой долг – закончить историю, иначе всё моё существование обессмысливается и я не более чем злокачественная опухоль на теле Вселенной. Вот почему я отправилась на поиски своего деда в надежде, что он даст мне ключи от цветущего сада непокорной души Софии (или всё-таки Виктории?) Васильковой.

Папа знал адрес моего дедушки, но, увы, не смог с ним связаться – они уже много лет не общались. Говорят, Аким Антонович Васильков был настоящим затворником. Он жил в хрущёвке на Большой Черкизовской в квартире под номером 13. Наверное, нужно набраться смелости, чтобы на такое решиться. Я позвонила, но никто не отозвался. Несколько раз постучала, но меня никто не услышал. Иногда мне кажется, что я пытаюсь охотиться на призраков.

– Вы к Акиму Антонычу? – поинтересовалась любопытная соседка, которая выскочила на лестничную площадку тотчас же, как увидела в глазок незнакомое лицо. Женщина в выцветшем халате и серых тапочках окинула меня оценивающим взглядом и сжала губы.

– Да… Не подскажете, он в это время обычно дома?

Она насмешливо покачала головой. Её и без того маленькие глаза превратились в щёлочки.

– Он-то? – женщина махнула рукой, словно её нелюдимый сосед был совершенно безнадёжен. – Аким-то наш Антоныч вообще по несколько месяцев из дома не выходит. Иной раз думаешь, вдруг помер, звонишь ему в дверь, а он и не открывает.

Сильный спазм в желудке напомнил о моей беззащитности перед лицом строгой судьбы. Что, если соседка права и я никогда его не увижу? Что, если его бездыханное тело лежит там, за дверью тринадцатой квартиры, на каком-нибудь грязном диване, и никто даже не догадывается о смерти несчастного старика? Люди слишком равнодушны, чтобы обращать внимание на подобные вещи.

– А вы ему кем приходитесь? – хитро сверкнула глазками неугомонная соседка.

– Я его внучка, – буркнула ей в ответ, не находя в себе сил оставаться вежливой и доброжелательной. Моя незваная собеседница даже присвистнула от удивления: хороша внучка, ни разу не навестила деда, когда он так нуждался в заботе и внимании. Наверное, уже готовилась рассказать обо мне другим таким же сплетницам.

– Да уж… Хм… Как всё это странно! – соседка ещё раз оглядела меня с ног до головы и наконец захлопнула дверь. Я решила подождать на площадке: вдруг дедушка всё-таки выйдет или вернётся, если куда-то уходил?

В голове крутились строки из старой песни, которую услышала моя мама, когда впервые увидела «Стихию» на улице. Я не знала мотив, но мне захотелось попробовать спеть вслух:

Падают звёзды без крика,

В огромной Вселенной так тихо,

И кто-то бесславно сгинет,

Увязнув в своей…

Я не успела закончить, потому что замок щёлкнул – кто-то по ту сторону квартиры № 13 открывал дверь.

– Дедушка! – невольно воскликнула я. Боялась, что он передумает и всё-таки не откроет. Человек за дверью замер.

– Пусти меня, пожалуйста, я хочу поговорить! – поспешно заговорила я. Знала, что он меня слышит. Но захочет ли впускать в чертоги своей памяти? Такое внезапное вторжение могло причинить ему боль.

– Я ждал… – отозвался хриплый старческий голос. – Я знал, что ты придёшь.

Аким Васильков выглядел намного старше своего возраста. Несчастья, бесконечная, непреодолимая боль, чувство горькой вины и ненависть к себе избороздили смуглое лицо морщинами и вплели серебряные нити в его длинные волосы. Наверное, они побелели от слёз тоскующего ангела-хранителя, не сумевшего помочь своему подопечному. Дедушка долго разглядывал меня, пока я стояла на пороге, не решаясь войти. Может, заметил сходство со своей дочерью или всё-таки до сих пор принимал меня за иллюзию?

Он накинул на плечи серую рубаху, всю в пятнах, с оборванными пуговицами. На груди отчётливо виднелся шрам, по форме напоминающий зигзаг. Под печальными тёмно-зелёными глазами появились жуткие мешки: наверное, их обладатель давным-давно забыл, что такое сон. Я сразу поняла: передо мной – несчастный человек, погрязший в плену вредных привычек. Васильков достал из кармана джинсовых брюк толстую сигару, поднёс ко рту и жадно закурил, выпуская дым через нос. И только после этого опомнился, хлопнул себя по лбу и сделал приглашающий жест.

– Прости… Простите, – неожиданно перешёл на вы: вспомнил, что мы незнакомы. – Признаться честно, я было принял вас… – он вздохнул, собрал со стола бутылки из-под пива и бросил в мусорный пакет. – Впрочем, это совсем не важно… Вы уж меня извините, в последнее время я сам не свой. Постоянно путаю, где прошлое, а где настоящее. – Аким Антонович взгромоздился на высокий обшарпанный табурет и закинул одну ногу на другую. Сигара, зажатая пожелтевшими пальцами, смиренно гасла, а человек, подперев голову рукой, наблюдал за тем, как униженно падал на застиранные джинсы пепел – такой же горький, как и вся его жизнь. Я облокотилась на стол, но тут же заметила на нём толстый слой пыли и жирные пятна. Пришлось вежливо откашляться и отодвинуться, скрестив руки на груди, чтобы ни к чему больше не прикасаться. Васильков взглянул на ржавый чайник, угрюмо стоявший на плите, и всё таким же усталым и виноватым тоном проговорил:

– Не помню, остался ли у меня чай… Давно не пил ничего, кроме алкоголя. – он задумчиво почесал кончик носа. – А вы пьёте виски?

В его печальных припухших глазах блеснуло что-то вроде надежды. Я отрицательно покачала головой, заметив, как он сразу сник и покраснел. Правда, это был скорее болезненный румянец, а не признак смущения.

– Мне ничего не нужно. Я пришла сюда, потому что пишу книгу о своей матери, – наконец объяснила я, пряча руки в широких карманах юбки. – Меня зовут София, я тёзка вашей…

– Моей погибшей малютки, – прервал меня Васильков. Он сильно сгорбился, втянув голову в плечи. Грязные, давно не мытые волосы спутались – на затылке висел седой клок, похожий на паутину. – Я никогда не смогу себе простить… Зачем я позволил ей это сделать? – он стиснул зубы.

– Почему же… всё так?

Я никак не могла справиться с комом, подступившим к горлу. Дедушка долго и пристально смотрел на меня, прежде чем ответить:

– Виктория –победа, а София – мудрость. Поэтому моя девочка выжила… Она победила судьбу! – Васильков застонал. Я увидела на этом измученном лице печать неотвратимой смерти. Есть в нашей жизни нечто такое, на что мы никоим образом не можем повлиять. Сражаться с фатумом – не в нашей власти.

– А потом мы просто взяли и превратилипобеду в мудрость. Понимаете? Это мы виноваты в том, что случилось с нашей дочерью, – он смотрел уже не на меня, а будто сквозь, как если бы я стала призраком. И мне казалось, Аким Антонович может видеть что-то неподвластное взгляду человека, обречённого на долгую жизнь. – София – мудрость, а знания приумножают скорбь. Вы это понимаете?

Да, я, разумеется, его понимала, но, по-моему, от перестановки слагаемых сумма не меняется. Скорбь тоже приумножает знания. Иной раз на долю беззащитного ребёнка выпадает столько страданий, что ему приходится рано повзрослеть.

Аким Васильков почти не помнил своих родителей. Они, как Ромео и Джульетта, не смогли жить друг без друга и умерли в один день. Мать – оперная певица, которую пригласили на съёмки за границу. Отец – скромный писатель, к тому времени уже опубликовавший сборник сказок для детей. Они встретились случайно – в библиотеке на его творческом вечере. Влюблённая в книги Ольга ничего об этом не знала. Она лишь хотела перечитать «Маленького принца». Переступила порог, скинула с шеи вязаный шарф, бросила торопливое «здравствуйте» и замерла, очарованная мелодичным голосом молодого рассказчика с детской улыбкой. Он читал так, будто был менестрелем, и исполнял тихую песню о любви и смерти, добре и зле, предчувствуя, надеясь и просто зная, что свет расколет тьму. И ничего больше не существовало вокруг: ни книжных полок, ни робкого полумрака, ни распахнутого окна, ни дыхания зыбкой тишины… Какой-то шалун, хитро подмигивая случайным наблюдателям, перепутал эпохи, и всё вдруг смешалось, вернувшись в первозданное состояние, всё обрело истинный облик.

– Дадите автограф? – шёпотом спросила русоволосая девушка с щербинкой между передними зубами. Быть может, всё это напоминает волшебную сказку или розовый роман, между героями которого всегда вспыхивает обжигающе прекрасное чувство, вот только Антон и Ольга действительно полюбили друг друга с первого взгляда. Две родственные души услышали таинственный зов с неба и, звонко смеясь над проделками игривой судьбы, устремились навстречу друг другу. Знаете ли вы, что такое настоящая любовь? Видели ли вы когда-нибудь такую любовь? Жаль, что у неё не может быть счастливого финала.

Самолёт, на котором летела Ольга Василькова, разбился. Несчастный писатель не получил желанной награды за муки ожидания. Коварная судьба, размахнувшись, изо всех сил ударила жертву по щеке, даже не дав времени собраться с духом и подставить вторую… В ту же ночь Антон Васильков отравился крысиным ядом, оставив прощальное письмо для сына:

«Прости… прости… прости… Когда ты вырастешь, то поймёшь». Аким вырос и, в общем-то, понял, что имел в виду его бедный отец, но… едва ли простил. Горькая обида гнездилась в его одиноком сердце, и не было способа ни вытравить окончательно, ни заглушить хотя бы на время.

Мальчик остался на попечении бабушки Анны и дедушки Максима. Но Васильковых словно кто-то проклял, и очень скоро у Анны Робертовны обнаружили рак. Слишком запущенный случай, никакие операции не помогут, придётся смириться и жить столько, сколько дозволяется. Кто знает, может быть, и они любили друг друга ничуть не меньше, чем Ольга и Антон, но после смерти жены дедушка Акима всё-таки нашёл в себе силы продолжать своё тягостное существование. «Нужно творить… Творить вопреки смерти, иначе всё бесполезно», – любил говорить он внуку, который стал его самым внимательным и благодарным слушателем. А внука многое интересовало, порой он задавался такими вопросами, на которые было не так-то просто найти ответы.

7. И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душею живою.

«Из праха, из праха земного! – повторял про себя Аким. Он не мог усидеть на месте, то и дело вскакивая и расхаживая по комнате. – Точно и не пытался создать божество. Иначе бы из воздуха, из облака, из солнца! Конечно, мы созданы Богом, но вовсе не из благодатного материала. Отсюда все пороки и тёмные страсти», – его карандаш задумчиво побежал по строчкам.

9. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла.

«Исключительно для человека! Только для него одного и произрастил! – судорожно крутились в голове торопливые мысли. – Придумал испытание, зная, что человек не выдержит, что в последнюю минуту сорвётся, что искушение сильнее разума.Он ведь всё предвидел; очевидно, люди не были рождены для рая, и нужен был только повод, чтобы изгнать, вернуть матери-земле».

16. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрёшь.

Карандаш в руке задрожал, выскользнул. Аким снова вскочил с места, распахнул окно и облокотился на подоконник. «То есть я мёртвый? И вся наша жизнь – это только смерть, а настоящее начнётся потом, когда мы навеки закроем глаза? Только достойный, тот, кто сумел пройти испытание смертью, получит право на жизнь, только тот сможет вернуться в рай и только тому будет даровано право творить… А я? Что я о себе возомнил?» – он прислонился щекой к стеклу и сжал плечо. Пальцы хрустнули, Аким ослабил хватку и присел на подоконник.

– Знаете, а я ведь и вправду всегда был таким наивным! – Аким Антонович снова зажёг сигару, шумно затянулся и выпустил дым. – Воображал себя Дон Кихотом, думал, что смогу спасти целый мир, – он махнул рукой и закусил нижнюю губу. – Вот и боролся с ветряными мельницами всю свою сознательную жизнь. А чего добился? – он посмотрел мне в глаза, и я чуть не вскрикнула. Это был взгляд обречённого человека, у которого совсем не осталось времени. Это был взгляд мертвеца, который продолжал притворяться живым, пока хватало сил поддерживать эту бесполезную игру. – Но я как часть той силы, что вечно хочет блага и вечно совершает зло⁷, – он криво усмехнулся, совсем забыв о сигаре, догоравшей в его слабой руке. – Я не смог защитить даже собственных дочерей.

За всё это время ни он, ни его бывшая жена ни разу не говорили о близнецах-Васильковых во множественном числе. Создавалось впечатление, что родители воспринимали детей как единое целое, будто им от рождения было дано одно тело на две души. Именно поэтому последние слова дедушки меня так удивили. Значит, он не был сумасшедшим и прекрасно осознавал, какую непростительную ошибку совершил в прошлом. Правда, иногда на ошибках учатся, и они закаляют человеческий дух. Если ты извлёк правильный урок, то ни за что не допустишь повторения… Но есть ошибки и совсем другого рода, потому что их невозможно исправить, и зачастую цена им – сама жизнь. Когда Васильковы отобрали у выжившей дочери имя, они лишили себя права на прощение.

– Поверьте, я не хотел ничего дурного, – словно оправдываясь, проговорил Аким Антонович. Он принялся разглядывать свои ладони, чтобы не смотреть на моё нахмуренное лицо. – Я верил, что смогу изменить… Я верил, что смогу превзойти даже деда… А мой дед тоже мечтал быть скульптором, а между тем до конца своих дней оставался обычным гончаром.

Однажды мальчик робко постучался в мастерскую и, только получив разрешение, вошёл. Дедушка сидел за столом, склонив голову, и работал над кувшином, в котором, по его словам, обязательно поселится настоящий джинн. Аким знал, что это не более чем красивая сказка и ни один волшебник не сможет вернуть ему родителей. А если это так, то какие ещё желания ему загадывать? Разве для него может быть что-то важнее этого?

– Дедушка, скажи мне, я… творец? – испуганно спросил мальчишка. Дедушка прервал работу, бросил на внука внимательный ласковый взгляд и рассмеялся.

– Ты чудак! – Васильков-старший потрепал мальчика по голове. – Ещё не время говорить об этом. Позволь, я закурю, – и он вытащил из кармана холщового плаща старую добрую трубку, служившую ему утешением в самые тяжёлые годы.

Мальчик нахмурился и даже с негодованием топнул ногой. И почему эти странные взрослые вечно откладывают жизнь на потом?

– Когда же придёт время?

Гончар выпустил на волю несколько колечек дыма, расслабился, прикрыл глаза от наслаждения и заговорил – уже намного тише, спокойнее, совсем как мудрец.

– Ты сам это почувствуешь, дорогой. Тебя охватит великий жар, и ты упадёшь на колени, сложишь ладони вместе, воздашь молитву… Тогда явится вдохновение – и всё случится, как нужно.

– Но почему оно не может случиться прямо сейчас? – Аким поджал губы и нетерпеливо заёрзал на стуле. – Почему мне приходится ждать?

– Потому что вся наша жизнь – сплошное ожидание. Мы ждём, когда подойдёт наша очередь в магазине, мы ждём, когда придёт нужный поезд, мы ждём, когда любимый человек скажет нам: «Я тоже…» Ты хочешь слишком многого, когда тебе ещё недостаёт опыта. Запомни: чтобы раз создать великое, нужно семь раз сделать что-то совершенно незначительное…

Мальчишка вспыхнул.

– А ты? Почему ты до сих пор не создал ничего великого? Или ещё не время? – он знал, насколько беспощадными были эти слова, но всё равно не мог остановиться. Ему нужна истина, и не когда-нибудь, а здесь и сейчас. Гончар выпустил ещё несколько колечек дыма и, даже не изменившись в лице, ответил: