Я заметила, что бабушка избегала называть маму по имени, а, когда речь заходила о мюзиклах, её лицо ещё сильнее бледнело. Думаю, и у самой Дины Генриховны тоже когда-то была мечта, едва ли связанная с работой в швейной мастерской. Я, конечно, не берусь судить, но, по-моему, в её нынешнем существовании мало поэзии. Хотя, кто знает, нужна ли она вообще таким людям?

Когда мама начала заниматься мюзиклами, у неё участились панические атаки. Порой дело доходило до тяжёлых нервных срывов, и Дина Генриховна серьёзно задумывалась о том, чтобы отдать дочь на лечение в психиатрическую больницу. Но она не успела договориться с лечащим врачом – юная актриса ушла из дома. По её словам, припадки прекратились, поэтому она попросила родителей больше о ней не волноваться. Первое время дочь звонила домой, а потом и совсем перестала, только как-то раз отправила билеты на мюзикл, но родители всё равно не пошли.

– Мы развелись с мужем почти сразу после того, как она ушла. Он не мог простить мне этого поступка… Он любил свою дочь. Он действительно любил её… Быть может, даже больше, чем мою Софочку, – она достала носовой платок и шумно высморкалась. Я вообразила, что мне предстоит увидеть её слёзы, но это оказалось ошибкой – глаза Дины Генриховны всё ещё оставались сухими. Кто знает, могут ли такие люди, как она, позволить себе проявить слабость? Способны ли они выбраться из удобного футляра, в который так старательно припрятали выпачканную чёрной кровью совесть?

– Почему вы обвиняете в случившемся мою маму? – с неожиданной резкостью спросила я. – Разве она этого хотела? Ей тоже было тяжело!

Мне хотелось ударить по столу, сломать швейную машину, громко закричать, только бы разрушить напускное спокойствие этой женщины, которая возненавидела собственную дочь.

– А что мне остаётся делать? – серые глаза блеснули – вот-вот и она сорвётся, приподнимет занавес с обманщицы-души. Но нет, снова ложное предчувствие: бабушка облизывает губы, берёт в руки моток ниток и продолжает говорить абсолютно бесцветным тоном:

– Тот мальчишка… Перунов… Много невинных душ загубил. Мать его ко мне приходила, извинялась. Я её ударила и прогнала. Так она даже лицо не закрыла, чтобы защититься… А какое чудовище она породила!

– Вот именно, – перебила её я, заметно волнуясь. – Она породила чудовище, но при этом не отказалась от него! А вы… вы… хотели сделать чудовище из своей дочери! И вы бросили её именно тогда, когда она больше всего на свете нуждалась в вашей любви.

Дина Генриховна сделала вид, что не услышала мои сбивчивые слова. Она продолжала говорить, разглядывая аккуратно подпиленные ногти, словно речь шла о чём-то незначительном. Возможно ли, что ей просто не хотелось смотреть мне в глаза?

– Перунов плохо кончил. Он был найден мёртвым за день до своего совершеннолетия. Говорят, передозировка… В таком возрасте, а уже убийца и наркоман. Дочь к нему пошла на похороны. Это мне его мать рассказала. У меня до сих пор осадок… Пойти и проститься с убийцей своей сестры? – бабушка повела плечами – и это был самый человеческий жест, который она сделала за всё время нашей беседы.

Я бесцеремонно подошла к комоду, где стояла фотография в деревянной рамке. На меня смотрела симпатичная девочка в голубом платьице, сидевшая в инвалидной коляске. Я обернулась – Дина Генриховна внимательно наблюдала за моими торопливыми движениями.

– Если откроешь фоторамку, то увидишь письмо. Можешь забрать его и напечатать в своей книге, – бабушка поднялась, оправила длинную синюю юбку и подобралась к выходу, давая понять, что на этом наш и без того затянувшийся разговор закончен.

Я достала письмо в разорванном самодельном конверте с надписью«в Город воспоминаний» и спрятала в карман. Это было то самое послание, которое мама хотела отправить своей сестре. И именно из-за него одноклассники назвали её лгуньей. Какая-то любопытная сверстница с лисьим взглядом принесла в класс газету с опубликованной статьёй о происшествии на крыше многоэтажного дома. Сразу после этого семья Васильковых уехала. Маме тогда только-только исполнилось 10 лет. Она заканчивала начальную школу.

– Неужели вы ни разу не поговорили с ней об этом? – я даже сжала кулаки от негодования. Дина Генриховна отрицательно покачала головой и взглянула на часы.

– Уже слишком поздно. У меня очень много работы. Сейчас здесь будут посетители.

Я не заставила её повторять. Мне и самой больше не о чем было с ней разговаривать.

– София!

Она вдруг окликнула меня, когда я начала спускаться по лестнице.

– Да, бабушка, – издевательским тоном проговорила я. Дина Генриховна откашлялась, повернулась к стене, принявшись постукивать по ней ногтями.

– Ты нормально питаешься?

Очевидно, что она хотела спросить о чём-то другом, но вместо этого проявила фальшивую заботу. Я выдавила вежливую улыбку и кивнула:

– Ну конечно.

Быстро отвернулась, крепко сжала кожаную сумку и понеслась к выходу, не замечая ступеньки под ногами и всё время спотыкаясь. Сложно представить, как я вообще добралась до дома, не попав под колёса несущихся автомобилей.

Письмо в Город воспоминаний

Здравствуй, моя дорогая сестрёнка! Я так рада знать, что с тобой всё в порядке! Жаль, мы не смогли попрощаться. Я тогда вела себя как ребёнок. Знаешь, почему я плакала? Мне приснился сон, будто ты умерла, а я виновата… Какие глупости иной раз придумывает человек, не правда ли? Больше не буду читать взрослые книги по ночам. К тому же я совсем-совсем не понимаю этого Эдмона Дантеса⁵. Как можно быть таким мстительным? Я уверена, ты со мной согласишься. Ведь ты сама не раз говорила мне, что смирение – это высшая сила и отрада для души. Без неё никуда, иначе потеряешь человечность. Да-да, кажется, именно так ты мне и сказала.

Моя любимая! Жду не дождусь, когда же ты наконец ко мне вернёшься! Тот город, в котором ты теперь живёшь… У него такое замечательное название… Никогда прежде не слышала ничего подобного. Наверное, память там очень ценится. Ещё бы!.. Ведь она позволяет нам хранить столько прекрасных мгновений.

На улице стало совсем холодно, так что обязательно привози с собой тёплые вещи. У вас, наверное, и не бывает таких злых метелей. Зима накрыла сиротку-землю белым пушистым покрывалом. Не знаю, почему называю её сироткой. Когда я смотрю на небо, а потом опускаю глаза, то вдруг понимаю, что земля как будто чем-то обделена. На неё ведь не хочется смотреть вечно, как на небо. У тебя, конечно, найдутся свои поэтические объяснения. Признаться, я не такая фантазёрка, как ты. Мне очень не хватает твоих выдумок. Хочу смотреть на тебя и с жадностью ловить каждое твоё слово. Ты мой маленький мудрец, и я на самом деле восхищаюсь тобой.

Знаешь, я даже совсем не обижаюсь на маму за то, что она любит тебя больше. Я и сама на её месте вела бы себя точно так же. Кому есть дело до какой-то глупой девчонки с разноцветными глазами?

О, а я очень глупая! Моя учительница постоянно мне об этом говорит. Даже одноклассники считают меня безнадёжной дурочкой. Я перешла уже в четвёртый класс, но всё равно не умею решать задачи по математике. Какой-то вымышленный пароход идёт по течению, а другой – против течения, и вот надо составить уравнения с каким-то непонятным иксом. А потом ещё и всё сосчитать, как будто у меня нет других, более важных забот и неотложных дел, чтобы тратить время на такую чепуху!

Папа каждый вечер бьётся вместе со мной над домашним заданием. Он, конечно, умный, но всё-таки непонятливый. Я пытаюсь объяснить ему, что нельзя плыть по течению или против течения, можно только двигаться в ритм. Но он щёлкает меня по носу и просит не говорить всяких глупостей. Папа снова и снова составляет уравнения и терпеливо объясняет, как их следует решать. А зачем? Чтобы угодить учительнице?! Я даже не могу это слушать, потому что не согласна с самим условием.

Ещё мне не нравится, когда проверяют скорость чтения. Глупости какие! Если протараторишь текст за минуту, тебе поставят пятёрку. А потом спроси меня, что я поняла из всего этого – даже пересказать не смогу, иногда ведь прямо на середине слова останавливают. Зато попробуй почитать медленно, потому что хочешь понять смысл, и схватишь двойку. И где здесь справедливость? Ты ведь, конечно, тоже ходишь в школу, но у вас, наверное, не занимаются такими бесполезными вещами.

Завтра у нас будет выставка. Один славный мальчик из шестого класса покажет свои глиняные статуэтки. Представляешь, он даже умудрился слепить голову Нефертити! Нефертити – это такая царица Древнего Египта, очень красивая. У мальчика она точь-в-точь как на страницах учебника по истории. Только ожившая – смотрит своими большими глазами и будто читает, что у тебя там, в сердце, написано.

У творца невероятно красивые руки – я это сразу заметила. Все говорят, что он будущий Микеланджело. Это художник, который создавал всякие статуи. Правда, мальчик не хочет быть Микеланджело – он мечтает стать лётчиком. Как хорошо, когда точно знаешь, кем хочешь стать. Я вот не знаю… Я бы хотела вдохновлять художников. Знаешь, как музы? Чтобы меня нарисовали или слепили моё лицо. Только вот нос у меня некрасивый – маленький и широкий, из-за него не слепят.

Знаешь, моя дорогая сестра, я кое-что придумала. Я лучше напишу роман и назову его «Город воспоминаний». Мне почему-то очень нравится, как это звучит… Наверное, потому, что ты там живёшь. Мою добрую главную героиню будут звать Виктория, но близкие называют её Тори. Это уже взрослая девушка, которая однажды потеряла память и теперь отправилась странствовать по реке времени, чтобы вернуть воспоминания. И так, по маленьким кирпичикам, она соберёт историю своей интересной жизни. Какой-нибудь чудный волшебник станет её верным спутником, а потом окажется, что это её давний возлюбленный. И вот они снова встретились. Она его всё-таки вспомнила и полюбила ещё сильнее, чем прежде.

Мой роман обязательно хорошо закончится: в нём все обретут счастье, кроме злодеев – таких, как наш Перунов. А мне ведь приснилось, что он… Нет, не хочу продолжать. Но и зачёркивать не буду, потому что знаю, как ты ненавидишь ошибки и помарки. Не беспокойся, я действительно старалась, когда писала это письмо. Папа заставил меня переписывать его целых пять раз. Он хочет, чтобы я стала такой же грамотной, как ты.

Знаешь, а из тебя получится замечательная писательница. Пожалуй, и моя выдуманная Тори тоже будет сочинять роман. Я постараюсь вспомнить все твои идеи и рассказать о твоих сюжетах. Здорово я придумала, правда? Нужно только придумать, как и почему она потеряла память. Это должно быть что-то трагическое. Надо, чтобы читатель сочувствовал моей героине. Может быть, у неё погибла сестрёнка, и она так переживала, что попала в больницу и заснула долгим сном? А потом она проснётся и отправится в путешествие, чтобы снова увидеть любимую сестру, обнять её и услышать милый сердцу голос: «Я очень счастлива. Правда-правда! Я счастлива, что ты всё ещё меня помнишь».

Прощай, дорогая! Уже очень поздно, и мне нужно делать уроки. Приезжай поскорее.

Твой Василёк.

P. S. Кажется, я приняла это прозвище. Помнишь, его придумала мама для нашего папы, когда ещё была счастлива? А теперь папа называет так меня. Мне, конечно, очень нравится моё имя – София, но… По-моему, я его пока не заслуживаю. Оно слишком прекрасно для такой дурнушки, как я.

***

После сегодняшних приключений мне больше всего на свете хотелось расслабиться и поужинать с отцом. Он, конечно, переживал из-за моей встречи с бабушкой в швейной мастерской. Наверное, ему хотелось защитить свою упрямую дочь от ненужных потрясений, и поэтому он так долго отговаривал меня от нежеланного знакомства.

На самом деле я просто не могла не пойти туда, даже если бы действительно хотела остаться незнакомкой для суровой швеи. Я собиралась рассказать историю, доверенную мне свыше. Не знаю, кому это понадобилось – Богу или Дьяволу, но верю: эта история должна быть рассказанной. И я буду стараться, буду причинять себе боль, если потребуется, но всё-таки сделаю всё возможное, чтобы позволить ей выбраться наружу и навсегда покинуть темницу воображения.

Папа позвонил мне и сказал, что вернётся домой слишком поздно – репетиция нового мюзикла затянулась. Он давно бросил неблагодарное режиссёрское дело и стал преподавателем в молодёжной театральной студии. Правда, работа с юными артистами отнимает ничуть не меньше душевных сил, а может быть, даже больше. Но мой отец не боится трудностей. Думаю, даже если повсюду отключат электричество и на земле воцарится непроглядная тьма, Александр Светлышев продолжит сиять, как самая яркая звезда на далёком небосклоне, и в конце концов разорвёт мглу на куски.

– Пап, почему ты никогда не рассказывал про настоящее имя моей матери? – поспешно спросила я, когда он уже собирался положить трубку. На другом конце провода послышалось тихое посвистывание.

– Потому что это совсем не важно, милая, – его голос звучал так приглушённо, словно мы находились на разных планетах. – Для меня она навсегда останется просто Васильком, – папа сделал паузу и продолжил уже намного отчётливее и громче:

– Что значит имя? Роза пахнет розой,

Хоть розой назови её, хоть нет⁶.

Я улыбнулась, зная, что он всё равно увидит мою улыбку, пусть и не наяву, а в воображении. Всё же это намного лучше, чем ничего. Умение мыслить образами, пожалуй, самый удивительный и полезный дар, полученный человеком от прародителей.

– Как думаешь, я на неё похожа?

Да, я определённо любила задавать вопросы, на которые и так знала ответы.

– Очень.

Он, конечно, кивнул и улыбнулся – я тоже увидела это в своём воображении.

Мы попрощались, и я села за письменный стол, чтобы сделать кое-какие наброски. Дина Болотникова будет жить внутри моей истории, и вместе с ней останется в веках чудовищный грех, который она не сможет искупить – ни на земле, ни на небесах. Детское письмо своей мамы я перепечатала, не внеся никаких изменений, и вдруг подумала, что она сдержала обещание и всё-таки написала роман «Город воспоминаний». Эпистолярный роман из девяти писем для своей брошенной, но не забытой дочери.