Чад быстро понял: для англичан Нью-Йорк ассоциируется только с Манхэттеном. Но поправлять Джека он не стал. Чад никому в Англии, кроме, конечно, Джолиона, не рассказывал о ферме, на которой он вырос. Ферма его родителей находилась на расстоянии целого мира от Манхэттена.

Манхэттен – совсем узкая полоска земли в штате, остров, похожий на очень маленький пенис на античной скульптуре. Чад был на Манхэттене только один раз, в детстве, пришлось добираться туда целых четыре часа с его свиноводческой фермы в северной части штата, между Катскиллскими и Адирондакскими горами. А четыре часа к северу от города Большого яблока – это уже на полпути к Канаде. Нет, англичане не понимают, что американцы, говоря «Нью-Йорк», чаще всего имеют в виду штат, территорию размером с Англию. Поэтому всякий раз, если говорили, что Чад из Нью-Йорка, он всеми силами старался изобразить уроженца Манхэттена. Правда, получалось у него неважно.

– Ну да, конечно, – сказал он. – Приглашаю всех! Кстати, Джек, пастрами на ржаном – это сэндвич. Копченая говядина, нарезанная кусочками и наваленная между двумя ломтями ржаного хлеба. В Нью-Йорке эти сэндвичи размером с твою голову.

Джолион улыбнулся Чаду, но промолчал. Если Чаду так хочется, он, Джолион, ему подыграет.

И все равно Чаду было очень стыдно. Довольно скромное детство Джолиона по сравнению с его детством казалось несправедливым преимуществом. Они делились друг с другом детскими воспоминаниями несколько дней назад, пробуя коктейли «Александр». И чем больше Чад рассказывал о своем детстве, тем больше Джолион завидовал своему новому другу и восхищался им. Мальчик из богатейшей страны на земле – сын фермера, который разводит свиней. Запах семейного бизнеса каждый день пропитывал его одежду. Утром он специально выходил на остановку школьного автобуса заранее, чтобы одежда хоть немного проветрилась, но тот запах въедался в кожу и волосы… Вечная слякоть с прожилками зелени…

Но все-таки Джолион представлял себе его жизнь в слишком мрачном свете, а подробности позволяли ему еще больше наслаждаться рассказом. Джолиону такая биография, как у Чада, казалась необыкновенно романтичной. Чад – мальчик из небогатой семьи фермера, выросший на соломе и в навозе, стал лучшим учеником школы, ему поручили произнести речь на выпускном вечере. Этот круглый отличник получил стипендию и бежал оттуда.

Если Чад не желал больше ни с кем делиться подробностями своей прежней жизни, наверное, имел на это право. Чаду не хотелось, чтобы другие знали о его прошлом. Даже он.

Джолион похлопал себя по бедру и объявил:

– Похоже, победу одержала Эмилия!

Чад пожалел, что не он объявил о победе Эмилии. Когда косяк перешел к нему, он затянулся. Ему показалось, что самокрутка отдает шалфеем и горелым тостом, а еще смутно напоминает начинку для праздничной индейки, которую готовила мать на День благодарения. Он выпустил дым, стараясь не брызгать слюной. Голова стала легкой, как будто бы превратилась в яркий воздушный шарик.

Эмилия ненадолго закрыла глаза, и Чад получил возможность смотреть на нее не отрываясь. Ее лицо успокаивало, как закат, прядь светлых волос упала на щеку. Чад представил, как осторожно заправляет ее за ухо, любовался нежным пушком на ее лице и представлял, как будет с ней нежен, а она затрепещет и тихо застонет от удовольствия. Потом она бросится к нему в объятия и уткнется носом ему в шею.

Чаду казалось: ему не хватает тестостерона. Думая об Эмилии, он в основном представлял себе невинные поцелуи и объятия. Может, отец прав насчет него? Наверное, у настоящих мужчин мысли более плотоядные. Правда, нельзя сказать, что его созревание проходило без эрекции и тайных процедур в ванной комнате. Но он пытался себя ограничивать. В мастурбации ему чудилась напрасная трата сил (и почему он всегда, даже про себя, употребляет такие ужасные, наукообразные слова?), ему представлялось что-то неправильное, неуважительное по отношению к неизвестной будущей жене. Сейчас же больше всего ему хотелось прижать к себе Эмилию и нежно ее целовать.

Она открыла глаза, улыбнулась ему, и он мимолетно улыбнулся в ответ, правда, потом поспешил отвести глаза, как будто просто озирался по сторонам. Чад ненавидел себя за жалкую бесхребетность. В тот миг он дал себе зарок: однажды он признается Эмилии в любви к ней. Но обстановка должна быть правильной, тогда он произнесет нужные слова. Они останутся только вдвоем. Свечи, хорошая музыка, Билли Холидей, Чет Бейкер. А внутри его – полбутылки вина, согревающего и вдохновляющего.

* * *

XVI(ii). Джек протянул косяк Марку, а потом начал играть с вещами Джолиона, перебирать их и рассеянно передвигать по столу. Там стояла кружка, флакон с аспирином, зубная щетка, пластмассовая вилка и полоска фотографий Джолиона, сделанная в фотоавтомате. Кружка возвышалась на дневнике Джолиона и тонком томике по римскому праву. Книги, в свою очередь, лежали на двух стаканах для воды. На дне одного стакана валялись наперсток и маленький высушенный бутон розы.

– Не трогай! – крикнул Джолион, когда заметил, чем занят Джек, подскочил к нему и вырвал кружку. – Оставь мои вещи в покое, понял?

– У тебя там какая-нибудь долбаная инсталляция?

– Нет, его список дел, – ответил Чад, увидел перекошенный рот Джолиона и пожалел о том, что не сумел удержать язык за зубами. – Не спрашивай, – добавил он. – Так, пустяки.

Джек отошел от стола и снова устроился в кресле, а Джолион с бормотанием принялся раскладывать свои вещи по местам.

Эмилия почувствовала растущее напряжение и попробовала все сгладить.

– Ну, Джолион, – сказала она, – когда же мы наконец услышим то, что ты весь вечер собирался нам сообщить?

Джолион повернулся к ней, уголки губ приподнялись в улыбке.

– Сейчас, Эмилия, уже совсем скоро, – ответил он, поставил флакон с аспирином в кружку и запрыгнул на кровать.

* * *

XVII. Позвольте мне кое-что прояснить. Я не собирался вас обманывать, цель моего рассказа совершенно другая. Сейчас я перечитал все написанное до сих пор. Похоже, я так и не назвался. Просто забыл. А впрочем, в подсознании я собирался лишь проиллюстрировать расстояние, какое я прошел со времени моей юности – очутился на другом континенте. Итак, позвольте представиться по всей форме. Здравствуйте, меня зовут Джолион Джонсон. Очень рад с вами познакомиться.

Кроме того, я не объяснил кое-что еще. Рассказ мой должен служить не только предостережением и моим признанием. Я пишу для понимания настоящего Чада, того, все время скрытого. Если я сумею понять истинного Чада, возможно, мне удастся его победить.

* * *

XVIII(i). Рассказывал в основном Джолион, который не возражал, когда Джек расцвечивал его повествование яркими деталями. О пахарях и о «носочниках». В изображении Джека трое из «Общества Игры» стали какими-то ведьмами из «Макбета».

В комнате плавали облака сизого дыма. Марк по-прежнему лежал на полу с закрытыми глазами, но, услышав об «Обществе Игры», слегка приподнялся на локтях – признак небывалого воодушевления, и вдруг сказал:

– Записывайте меня!

– И все? – спросила Эмилия. – Ты хочешь участвовать в игре, Марк? И никаких вопросов?

– Предложение очень интересное, – ответил Марк. – Сейчас везде мало интересного.

– И представь, сколько у тебя появится возможностей унизить Джека, – сказал Чад.

Эмилия нахмурилась и возмутилась:

– Как я могу унизить Джека больше, чем он сам унижает себя каждый день? Собственными словами!

– Нет, все правильно, – возразил Джек, – твои слова лишний раз доказывают, что психологам до историков далеко. – Джек изобразил, будто раздирает рубашку у себя на груди.

– Эмилия, а вдруг он прав? – сказал Джолион, испытующе глядя на нее. – Что, если Джека победить невозможно?

– Еще как возможно! – презрительно ответила Эмилия. – Ему щитом служит чувство юмора. Остается выяснить, от чего он себя защищает, и наш историк… уйдет в историю. – Она поморщилась: – Каламбур получился. Извините, я не хотела!

– Видите, милая с виду студентка-психолог уже на шаг впереди всех нас, – произнес Марк, и его локти безвольно заскользили по полу. Наконец его голова снова очутилась на подушке, и он пробормотал: – А это уже интересно.

– Десять тысяч фунтов, Эмилия, – сказал Джолион и присвистнул. – И потом, представьте, как будет весело! Наверное, Игра нас всех очень сплотит. А нам нужно держаться вместе, не забывайте.

Эмилия поерзала в кресле, как будто ей вдруг стало неуютно, и призналась:

– Лично для меня дело вовсе не в деньгах.

– Не в деньгах? – удивился Джек. – А ты подумай, сколько красивых туфель ты сможешь на них купить!

– Джек, заткнись, а?

– Да ладно тебе, Эмилия, скажи «да», хотя бы на время, – сказал Джолион.

Чад узнал знакомые интонации в его голосе, такую просьбу Джолиона не разочаровывать его. Но Джолион, похоже, как будто не сознавал силы своих слов. Чад полагал, что друг не был бы и вполовину убедителен, будь его методы всего лишь уловкой, трюком.

– Эм, пожалуйста… ради нас всех!

Эмилия какое-то время смотрела в пол, а потом перевела взгляд на друзей:

– Ну ладно… Допустим, я участвую. Но прежде чем мы пойдем дальше, мне бы хотелось узнать больше об этом странном маленьком «Обществе Игры».

С закрытыми глазами Марк еще раз затянулся и помахал самокруткой в воздухе.

– Да ведь это почти самое интересное, – заметил он, когда Джолион забрал из его рук бычок.

– Кто они такие, я не знаю, – начал Джек, – зато могу точно сказать, кем они не являются. Они не скрытые гомосеки, как «носочники».

– Джек, да ты гомофоб! – воскликнула Эмилия.

– Что тут гомофобского? – наигранно возмутился Джек. – Неужели надо называть человека гомофобом только потому, что он признает в другом настоящего скрытого гея? Достаточно взглянуть и увидеть в его глазах то, что он прячет свое истинное «я» от равнодушного общества! Согласитесь, прежде чем на самом деле посочувствовать человеку, вначале необходимо разобраться, кто он такой! Разве моя проницательность и склонность замечать, что кое-кто подавляет свои истинные потребности и желания, – гомофобия? Он подавляет свои мечты, свою жажду… свою всепоглощающую любовь к длинному и твердому мужскому члену!

Джолион закашлялся дымом, он пошел у него из носа, и глаза наполнились слезами.

– Вот видишь, Джек, – сказала Эмилия, – ты считаешь нетрадиционную ориентацию чем-то смешным. Ты постоянно шутишь про голубых, хотя на самом деле нет ничего смешнее, чем секс обычный. Одни сплошные поезда и туннели. С помощью юмора ты пытаешься отгородиться и защититься от всего, что тебя пугает. А это тебя явно пугает. У тебя настоящая фобия, Джек, страх – это и есть фобия.

– Слушайте, – начал Джек, – ничего я не боюсь. А гомосеков так просто обожаю. И потом, мне кажется, у нас нет особых причин для разногласий. Наоборот, мы можем кооперироваться, чтобы достичь целей. Взять, к примеру, женщин. Нам хочется их трахнуть, а геи любят с ними разговаривать. Ни мы, ни они не интересуемся действиями друг друга. Так что мы, конечно, можем прий ти к какому-то взаимовыгодному соглашению.

– По-моему, они шпионы, – произнес Марк, вдруг садясь. – Ой, Джек, извини, я имел в виду не геев, а «Общество Игры». Я не хочу сказать, что моя догадка гораздо любопытнее твоих постоянных шуточек и подколок.

Тут Марк и Джек переглянулись, как дуэлянты, которые оценивают расстояние до барьера. Затем Марк продолжил:

– Всем известно, что наш университет долгое время был и, возможно, остается до сих пор вербовочной площадкой для британских спецслужб. Кстати, Джек, ходят слухи, что твой наставник по истории – один из их «охотников за талантами».

Джек кивнул и одними губами ответил:

– Так и есть.

– Вероятно, «Общество Игры» подыскивает умных и предприимчивых молодых людей, а игра, чем бы она ни кончилась, – своего рода проверка, испытание. Достойны ли мы вербовки?

– Но если они из английской разведки, с какой стати они прислушались ко мне, американцу? – спросил Чад. – Всем остальным, кто подходил к ним до нас, они тут же отказывали!

– Ты что же, думаешь, что англичане не шпионят в Америке? – поинтересовался Марк. – Я не сомневаюсь, американцы, в свою очередь, тоже шпионят за нами. И, наверное, делают это гораздо лучше, чем мы. А вдруг они увидели в тебе потенциального двойного агента? – Марк допил коктейль одним мощным глотком. – Вот смотрите: мы все, кто сейчас здесь, друзья. Но я вовсе не ожидаю, что мы все время будем говорить правду о себе самих. Не сомневаюсь, то же самое происходит с так называемыми англо-американскими особыми отношениями. И потом, кто еще, кроме спецслужб, способен выкинуть на ветер десять тысяч фунтов?

– Кстати, денег мы еще не видели, – заметила Эмилия. – Может, это обман, какой-нибудь дурацкий студенческий розыгрыш?

– Я знаю, кто в состоянии себе такое позволить, – сказал Джолион. – Помните, позавчера Тоби рассказывал о каком-то тайном обществе? Как они называются?

– «Сарацины», – произнес Джек и в ответ на вопросительный взгляд Эмилии пояснил: – Клуб для пафосных богатых мальчиков. Помните, фото на паспорт, мы сдавали их вместе с анкетами и заявками на комнату в общежитии? Так вот, «Сарацины» каким-то образом раздобыли фото всех первокурсниц и отобрали самых симпатичных. Они собираются приглашать тех девушек на свои вечеринки с шампанским, кокаином и сексом.

– Элизабет поделилась со мной на приеме у ректора, – вспомнил Марк. – По ее словам, с неделю назад она тоже получила приглашение на какую-то таинственную вечеринку с шампанским.

Джек пытливо посмотрел на Эмилию и заметил:

– Не переживай, Эмилия. Наверное, твое приглашение просто затерялось на почте.

Эмилия снова замахнулась ногой, но Джек успел подготовиться: отъехал подальше от опасности, ведь его стул был на колесиках.

– Как будто мне хочется, чтобы на меня плотоядно пялились богатенькие мальчики в дурацких бабочках, у которых счета в банке «Куттс»! – Эмилия грязно выругалась. Она редко это делала, поэтому после ее слов в комнате воцарилась тишина, как будто кто-то сказал: «Аминь».

– Нет, «Сарацины» не подходят, – возразил Марк. – Судя по их внешнему виду и разговорам, у них просто мозгов не хватит тратить деньги на что-нибудь получше, чем выпивка, кокаин, охота за девочками и возмещение ущерба после того, как они разнесут рестораны, где встречаются.

– Не похоже, что троица из «Игры» любит устраивать дебоши, – заметил Джолион.

– Вовсе не обязательно, что за всем стоят «Сарацины», – сказал Чад. – Разве в Оксфорде мало других богачей? И тысячи клубов. А может, это психологический эксперимент? По-моему, студентов часто используют в качестве подопытных кроликов…

Все посмотрели на Эмилию. Хотя в университете они пробыли недолго, но уже привыкли считаться с мнением друг друга в тех специальностях, которые они для себя избрали.

– В наши дни такие опыты считаются неэтичными, – ответила Эмилия. – В отличие от недавнего прошлого, когда проводились эксперимент Милгрэма или Стэнфордский эксперимент.^[6] – Она отмахнулась от Джека, протянувшего ей самокрутку: – Убери от меня эту гадость!

Джек пожал плечами и сказал:

– Эм, соглашайся! Ты ведь прекрасно понимаешь, рано или поздно мы все равно тебя соблазним. Букмекеры даже ставок не предлагают. Ты и сама прекрасно знаешь, что так будет.

* * *

XVIII(ii). – Первым делом нужно решить самое главное, – сказал Джолион. – Кого еще нам пригласить? Нужно шесть игроков. А нас пока только пятеро. – Он помахал своим листком бумаги со списком из двадцати с лишним имен, он их вычеркнул. – Так никого и не придумал, – признался он.

– Давай сначала обсудим задания, – предложил Джек.

– Нет. Игра должна вестись честно и демократично. Пока не соберется полный комплект, больше ничего решать не будем. На обсуждении должны присутствовать все участники. И все вопросы необходимо решить голосованием.

– А! Значит, у нас демократия? – ехидно спросил Джек. – И ты только что сам это решил, да, Джолион? – Он размял в пальцах самокрутку и нагнулся к Марку.

Тот щелкнул зажигалкой:

– Джек, ну-ка, скажи, кто все придумал?

– Я просто так, – ответил Джек. – Я пошутил, ясно?

Марк сильно затянулся и надул щеки, глубже втягивая дым. После каждой затяжки он называл имя очередного кандидата на вакантное место. Но ни один из них не подошел: слишком богатый… слишком самонадеянный… слишком манерный… слишком самодовольный. С каждым новым отказом Джолион все плотнее поджимал губы.

– Ну, я больше никого не могу придумать, – произнес Марк.

Эмилия огляделась по сторонам и сказала:

– Нам определенно нужна еще одна женщина.

– Согласен, – кивнул Джолион. – Целиком и полностью.

– Может быть, Касси? – предложила Эмилия. – Она живет в соседней комнате со мной.

– Кто такая Касси? – спросил Джек.

– Да ты ее знаешь, – ответил Марк. – Кассандра Аддисон. Только ты ее зовешь Дэ.

– Нет, только не Дэ! – воскликнул Джек. – Мы с ней приехали в Питт в один день, одновременно, и я чуть не попросил отца сразу везти меня домой. Представляете – выхожу из машины, а мимо идет она и тащит чучело кролика! Не мягкую игрушку, а настоящего кролика, который когда-то жил и грыз морковку! А сама в каком-то драном свадебном платье из магазина подержанных вещей… На вид платье пятидесятилетней давности.

Джолион взволнованно ткнул в Эмилию пальцем:

– Ты имеешь в виду Хэвишем! Мы с Чадом прозвали ее мисс Хэвишем!^[7] Большой Дейв – ты его знаешь, такой волосатый шотландец – однажды пригласил ее выпить, и она заявилась в «Герб Черчилля» в свадебном платье. Дейв уверяет: ему придется несколько лет лечиться у психоаналитика, прежде чем он еще раз осмелится заговорить с какой-нибудь девушкой… – Джолион взял ручку.

– Джек, почему ты зовешь ее Дэ? – спросил Чад. – Она что, увлекается китайской философией? Даосизмом?

Джек разложил на книге все составляющие для изготовления самокруток и ответил:

– Она сочиняет стихи. Ну да, я знаю, здесь многие считают себя поэтами. Но с Дэ дело другое. У Дэ Аддисон особая миссия… По ее словам, когда она напишет пятьсот стихотворений, – слушайте дальше, вам понравится, – так вот, как только она допишет последнюю строчку пятисотого стиха, – Джек взволнованно задрыгал ногами, – она покончит с собой.

Марк выпустил дым с угрожающей скоростью и выпалил: