Сестра Бейтс стояла перед потертым плюшевым занавесом в актовом зале госпиталя и исполняла песню «Деревья». На ее хорошеньком глуповатом лице застыло выражение ужаса, а руки висели по бокам, как куски сырого мяса. Вошедший мужчина был ротным капралом, и все гадали, специально ли он ведет себя как шут гороховый или нет. Капрал поднял руку, требуя тишины, а затем мрачно возвестил:
– Начальник госпиталя!
Каждый начальник госпиталя начинает с того, что требует что-нибудь перекрасить. Считается, что это способствует укреплению его авторитета. Полковник Битон произвел фурор, потребовав, чтобы надпись «мусор» на стоящих в коридоре ведрах заменили на «отходы» – черным по белому, большими буквами. В этот момент его популярность была на пике. Он напоминал бутылку со слишком глубоко утопленной пробкой; хотелось взять его за голову и резко дернуть, чтобы возникло хоть какое-то подобие шеи. В этой бутылке не было почти никакого содержимого – сплошная пена. Полковник обратился к собравшимся с краткой воодушевляющей речью.
– …прошу прощения, что прерываю всеобщее веселье, но, как вы могли заметить, начался авианалет! Подобные мероприятия позволены лишь с условием, что в случае опасности они будут сразу же прекращены. Наличие жертв среди персонала создаст нам дополнительные трудности, – с серьезным видом пояснил он. Все сочли данное замечание глупым и неуместным, поскольку это и так было очевидно. – Кроме того, сегодняшний налет на Геронсфорд причинил множество разрушений, в том числе пострадал центр гражданской обороны. Городская больница переполнена, и часть раненых придется перевезти сюда. Поэтому я прошу всех немедленно разойтись по своим местам. Без паники, – добавил полковник машинально, хотя слушатели восприняли его речь с полным хладнокровием, и, чуть поклонившись сестре Бейтс, стоявшей в нерешительности у края сцены, продолжил: – Нам всем очень понравилось представление, а теперь пора за работу.
Он слез с помоста и торопливо вышел из зала.
– А я не видел никакого представления, – недоуменно признался один из ходячих больных своему соседу.
Госпиталь по форме напоминал гигантское колесо – его спицы образовывали различные отделения с палатами на втором этаже и в подвале, а втулка – большой круглый зал, по форме, размеру и бурному кипению жизни напоминавший вестибюль станции «Пиккадилли-серкус» в час пик. Лифт располагался прямо в зале, лестница огибала его по спирали. Основная операционная находилась на первом этаже, из нее можно было быстро попасть в любую палату, а экстренная – в подвале. Ее использовали только во время авианалетов.
Мэрион Бейтс работала в Геронс-парке операционной сестрой. Она помчалась вниз, чтобы проверить, все ли готово для ночной смены в экстренной операционной, и в голове у нее мешались хирургические инструменты, «Песня песней» и Джарвис Иден. Она догадывалась, что ее жалкие попытки снискать симпатию доктора не увенчались успехом. «Слава богу, до танца дело не дошло! – думала она, проскакивая между створок двери, ведущей в операционную. – Он бы только посмеялся». При мысли о том, каким безумием было рассчитывать таким образом произвести на него впечатление, на лбу Бейтс выступил холодный пот. Вот Фредерика Линли… Но Фредерика ни за что не станет так унижаться. Хорошо хоть сегодня вечером он точно был не с ней. Линли вернулась к себе в палату, а Джарвис ходил по центральному залу вместе с Вудс. Ей не меньше сорока, и лицо у нее помятое, как задний бампер кеба. Зажимы, расширители, ножницы, скальпели. Зато у Вудс красивые ноги! Снаружи гремело и грохотало, слышались разрывы снарядов и треск зенитных пулеметов; даже здесь, на глубине двадцати футов под землей, помещение сотрясалось от бомбежки. «Интересно, о чем он разговаривал с Вудс, – думала Бейтс, машинально перебирая позвякивающие инструменты. – А может, они до сих пор там? Надо тихонько пробраться туда и проверить».
Фредерика вернулась в свою палату вместе с Эстер, у которой в тот день было дневное дежурство.
– Я задержусь, помогу, – сказала Эстер. – Остались всего две свободные кровати, а ночью обязательно привезут новых раненых. В одиночку тут не справиться, особенно сейчас, когда такая нехватка санитаров.
Сменяющаяся медсестра Джонс им очень обрадовалась.
– Дежурный врач еще не закончил обход, Линли. Когда он придет, попросите его выписать морфий двум грыжам и аппендициту, прооперированным сегодня, и посмотреть, что можно сделать с астмой в седьмой палате.
– Хорошо, я ему скажу.
– Черт бы побрал эти авианалеты! – жизнерадостно воскликнула Джонс, напяливая уродливое синее пальто перед пробежкой по парку в сторону бомбоубежища. – Из-за них больные не могут уснуть.
Палата располагалась на первом этаже, напротив главной операционной: просторная комната с высоким потолком и большими окнами; на ночь окна закрывали светомаскировочными шторами. По стенам комнаты стояли пятнадцать кроватей, между которыми оставался небольшой проход. В открытых шкафчиках были аккуратно разложены вещи больных, на нижней полке – аккуратными стопками лежала военная форма, а шинели и фуражки висели на крючках над изголовьями кроватей. В углу был выгорожен небольшой закуток для медсестер – с письменным столом и парой стульев. Здесь заполняли формы, писали отчеты, спорили с начальством, выпивали бесчисленное количество чашек чая и устраивали всякие нелегальные развлечения. В перегородке проделали довольно большое отверстие, закрытое стеклом, сквозь которое было видно, что происходит в палате. Тот факт, что из палаты также можно было видеть, что происходит внутри закутка, особенно если внутри горел свет, часто ускользал от внимания его обитателей.
Над головой непрерывно гудели моторы самолетов, здание содрогалось от грома расположенных неподалеку зениток и глухих разрывов бомб. Раненые тревожно ерзали в своих кроватях и отпускали глуповатые шуточки:
– Ого, как близко! Прямо на волосок от меня прошла! Им разведка доложила, что у нас сегодня был пудинг, вот они и пытаются прикончить повара.
Штатный больничный юморист сел в кровати и при каждом взрыве бомбы ударял себя по затылку так, что его вставная челюсть вылетала наружу.
– Нечего жечь свет попусту, – строго сказала Фредди и двинулась вдоль кроватей, выключая на ходу все лампы.
В дверном проеме возникла ночная медсестра.
– Ой, мисс Сэнсон, что вы тут делаете?
– Я же сказала, что останусь помочь мисс Линли, если вы не возражаете.
– Ну, разумеется. Полагаю, она очень обрадуется. У нас много работы – в больницу привезли сразу четырех тяжелораненых. Однако если вам что-то будет нужно, посылайте за мной немедленно. Только что позвонили из приемного покоя – поступил больной с переломом бедра, вы уложите его в кровать, ладно? Пусть полежит в тепле, ничего с ногой не делайте. Майор Иден подойдет через пару минут его посмотреть. Пошлите за мной, если я ему понадоблюсь.
Она торопливо удалилась.
– Сколько шума! – спокойно заметила Фредерика, глядя ей вслед.
Вскоре появились двое дружинников с парусиновыми носилками.
– Мы правильно пришли, мисс? Старичок в приемном покое велел нам отнести его сюда самим – все санитары заняты.
– Правильно, положите его вот на эту кровать, в углу. Эстер, займись им, пожалуйста, а я пока закончу с остальными.
Дружинники перенесли мужчину на кровать.
– Почему его сразу не отправили в реанимационную? – удивилась Эстер, взглянув на раненого.
– У них там все забито, и он не так плох, как остальные. Двое уже умерли. По правде говоря, их и нести-то смысла не было, но мы подумали, мало ли… Бомбы попали в штаб гражданской обороны, в паб и еще в несколько мест. Одного парня до сих пор откапывают. Он вместе с другими спасателями как раз собирался на вызов. А теперь его самого нужно спасать, – весело сообщил дружинник и заботливо отбросил мокрую от пота прядь со лба раненого. Потом забрал носилки и, негромко насвистывая, вышел из палаты.
Раненый лежал неподвижно, весь обложенный грелками, с бессильно вытянутыми по бокам руками, закрытыми глазами и перемазанным грязью лицом. Нога была примотана бинтами к длинной деревянной шине. Ботинки сорвало взрывом, одежду изорвало в клочья, но Эстер решила не раздевать его сразу, а подождать, пока под воздействием тепла и покоя пульс станет ровным, а дыхание глубоким. Прижав ладонь к губам раненого, она почувствовала на костяшках пальцев холодное дыхание. Он немного повернул голову, прижавшись грязной щекой к ее запястью с невыразимо трогательным выражением полного доверия и надежды.
– Не бойтесь. Просто полежите спокойно. Теперь вы в безопасности. Все будет хорошо.
Он закрыл глаза, и Эстер отвернулась, чтобы не видеть выражения его лица. Со дня смерти матери прошло всего шесть месяцев. Два дня и две ночи она мучительно следила за тем, как спасатели разбирают груду кирпичей – бывший многоквартирный дом. Своими слабыми руками разгребала балки и бетон, которые сначала оказались ненадежным укрытием, а затем превратились в глубокий склеп. К концу второго дня старшина команды спасателей подошел к ней и, устало вытирая со лба пот и грязь, сообщил, что уже нет смысла разгребать завалы – здание может обрушиться в любую минуту и похоронить под своими обломками и мертвых, и живых. На следующий день дом начали сносить, и наутро следующего дня из-под обломков достали мать. Мамочка, такая красивая, такая веселая и смешная… Бескорыстному сердцу Эстер ее простодушный эгоизм и детские капризы были в сто раз дороже любой добродетели. Одна во всем мире, она, как сомнамбула, прошла через надрывающие сердце подробности опознавания и похорон, а потом глушила раскаяние тяжелым, изнуряющим трудом в больничной палате. В то ужасное время, когда она изо дня в день, словно в бесконечном кошмаре, исполняла свои рабочие обязанности, а по ночам лежала без сна, Вудс и Фредерика пришли ей на помощь. Без невозмутимой рассудительности Фредди и добродушной материнской опеки Вудс Эстер ни за что не одолела бы горечь утраты.
В палату зашла Фредерика.
– Послушай, Эстер, уже десять часов, а я вдруг поняла, что у меня с утра во рту маковой росинки не было. Ты не продержишься тут еще десять минут, пока я сбегаю перекусить? У нас сегодня просто какой-то дурдом! Если я сейчас не поем, то придется голодать до самого утра.
– Конечно, дорогая. Не торопись, я справлюсь.
Фредди убежала. В палату заглянул Джарвис Иден, дежурный хирург.
– Вы не видели старшую медсестру?
– Она в какой-то другой палате. Сходить за ней? – За порогом госпиталя Эстер, Фредди и Вудс обращались к Идену по имени, Джарвис, но сейчас Эстер, соблюдая субординацию, добавила «сэр».
– Нет, не надо. У нее и так, наверное, дел по горло. Майор Мун только что принял раненого…
– Вон он, сэр, лежит в углу. В приемном покое поставили диагноз «перелом бедра». Два с половиной часа назад, когда его откапывали, ему сделали укол морфия. Имя мне не сказали, видимо, еще не выяснили.
– Вы его помыли?
– Нет. Он был в шоковом состоянии, поэтому я решила подождать – пусть согреется и придет в себя. Я правильно сделала?
– Да, все правильно, – ответил Иден.
Склонившись над пациентом, он ощупал короткими тонкими пальцами сломанную кость. Раненый сжался и застонал.
– Потерпите, осталось недолго. Сделаем вам еще укольчик успокоительного, и вы уснете. Ничего страшного, скоро поправитесь. – Иден выпрямился и отошел от постели больного. – Да, действительно, перелом бедра. А в остальном все в порядке. Никаких внутренних повреждений.
Старшая сестра появилась, когда он мыл руки в туалете рядом с палатой.
– Сегодня лучше его не трогать, – сказал Иден, чтобы ввести ее в курс дел. – У раненого шок, но его жизни ничего не угрожает. В приемном покое ему зафиксировали ногу шиной, а завтра прооперируем. Сначала надо еще рентген сделать… – Он сверился с расписанием. – Майор Мун в половине десятого оперирует язву двенадцатиперстной кишки, а затем возьмем нашего.
– Конечно, сэр.
– Хорошо. Оставьте ногу как есть, только помойте его немного, а потом сделайте укол морфия. Утром я его еще раз осмотрю.
– И прикройте раненого ширмой, – распорядилась старшая сестра, – чтобы свет не беспокоил. Я выдам вам морфий. Кстати, майор Иден, какие будут указания для двух аппендицитов и двух грыж, которые майор Мун сделал сегодня? И еще больной в седьмой палате, у него развился тяжелый приступ астмы…
Они вместе вышли из палаты.
Фредерика вернулась, дожевывая на ходу.
– Ты просто ангел, что отпустила меня, дорогая. Никаких происшествий?
– Да нет, все было тихо, только Джарвис заходил. – Эстер пересказала его распоряжения. – Я останусь и закончу с переломом бедра. Можешь пока заниматься своими делами. Я справлюсь.
Фредерика выскользнула из палаты. Свет моргал. Где-то неподалеку упала бомба. Раненый старик вздрогнул и застонал:
– Бомбы! Бомбы! Опять бомбы!
– Это не бомбы, – постаралась успокоить его Эстер. – Это наши орудия.
Но бомбы его уже мало интересовали.
– Больно!
– Потерпите немного, – сказала она. – Вас надо раздеть и немного вымыть, а потом вы уснете и обо всем забудете.
Эстер стояла рядом со стариком, уперев тазик с водой в бедро и перекинув через руку полотенце. Жаль его. Несчастный, потерянный, испуганный маленький человечек… Она обмакнула марлю в горячую воду и начала нежно обмывать его лицо.
Старшая сестра оставила на маленькой скамейке поднос с четырьмя таблетками морфия по четверти грана каждая. Фредерика заглянула в журнал назначений. Три «для безотлагательного приема» и одна «в случае необходимости».
– Ты займешься этим, Эстер? Одна для твоего старика, две – обеим грыжам, а аппендицит, похоже, задремал, так что его таблетка пусть полежит, дадим, если потребуется. Я пока посмотрю, что там с астмой.
Эстер зажгла крохотную спиртовку, положила одну из таблеток в чайную ложку, добавила дистиллированной воды и еще раз простерилизовала все вместе в пламени спиртовки, всосала получившийся раствор в шприц и, взяв смоченную йодом ватку, подошла к одному из пациентов с грыжей.
– Вот и все, – сказала она, улыбаясь и вытирая место укола ваткой. – Теперь до утра спокойно проспите.
Он вяло улыбнулся в ответ.
– Спасибо, сестра.
Потом она сделала укол второй грыже и третий – сломанному бедру. Бедолага бормотал про себя:
– Бомбы! Опять бомбы! Все пропало… Теперь нам не выжить!
– Сейчас боль утихнет, и вы уснете.
– Совсем никого не осталось, все погибли… Дом обрушился и завалил нас… – Старик на какое-то время замолчал, потом снова забубнил: – Жалкие бесхребетные остатки великой Англии Черчилля… Забились в свои кроличьи норы, прячемся от могучей немецкой авиации…
Фредерика подошла и встала рядом у изножья кровати.
– Что за бред он несет?
– Похоже, что-то пересказывает. Он не в себе.
– Все погибло, – стонал раненый. – Никого не осталось, я последний…
Из Фредерики вышла идеальная медсестра. Если она и была тронута видом страданий и страха, то внешне ничем этого не выдавала. Ее деловой тон часто действовал гораздо лучше, чем уговоры и утешения. И теперь она мягко, но безапелляционно заметила:
– Вам вредно много разговаривать. Сейчас морфий подействует, и вы уснете. Постарайтесь ни о чем не беспокоиться, ни о чем не думать. Все будет хорошо. Лежите спокойно и потихоньку засыпайте.
Монотонный голос успокоил старика. Он прилег на подушку и замолчал. Фредерика выключила верхний свет и расположила вокруг раненого ширму, оставив его в полной темноте. Лампа на столе в центре палаты отбрасывала желтый круг на слой обвалившейся от взрывов штукатурки. Больные тревожно ерзали, готовясь к долгой ночи, раздалось несколько голосов:
– Доброй ночи, сестра! Благослови Господь! Поцелуй меня перед сном, сестричка!
За окном по-прежнему слышался грохот зениток, в небе, расколотом снарядами, сверкали вспышки, и гул бомбардировщиков периодически заглушался пронзительным свистом падающих бомб.
Эстер задула спиртовку и насухо вытерла чайную ложку.
– Ну что ж, дорогая, думаю, моя помощь тебе больше не нужна.
– Да, дружочек. Спасибо, ты меня просто спасла. Сегодня мы ждем еще одного больного из реанимации. Не знаю, как бы я справилась без тебя.
– Может, мне остаться?
– Нет-нет, что ты. Все под контролем. Самое худшее, что из-за проклятых авианалетов больные не спят.
– Думаю, нам с Вуди придется спуститься в это затхлое бомбоубежище. Одна польза от ночных дежурств – тебе разрешают остаться наверху. Как ты думаешь, если мы тихонько ляжем спать, нас оставят в покое?
– Вряд ли, моя дорогая. Джоан Пирсон и Хибберт попробовали, и в результате начальник госпиталя вытащил их из постелей и отправил вниз, не дав даже времени одеться. Теперь все знают, что Хибберт ложится спать в трусах и в майке.
– Нам стесняться нечего. Ну, вытащит начальство меня из постели в пижаме – мне-то что! Надеюсь, Вуди успела выпить чаю.
– Попей здесь, Эстер, потом пойдешь.
– Нет, мне пора домой, а то она будет волноваться, не случилось ли со мной чего. Спокойной ночи. Храни тебя Господь.
– Сладких снов, – ответила Фредерика. – Ты выглядишь усталой, дорогая.
В половине одиннадцатого Эстер ушла, и Фредерика, выпив чашечку чаю, принялась за мелкие дела. На ее стол упала чья-то тень.
– Привет, Фредди.
– О, привет, Барни, рада тебя видеть. Хочешь чаю? Свежий, только что заварила.
– Спасибо, с удовольствием, – сказал он устало. – Жуткий был день. Перкинс неделю в отпуске, а больше у нас анестезиологов нет, и я постоянно был в операционной. Много тяжелых ранений – уже двое умерли. Знаешь, что тебе скоро должны привезти еще одного больного? Сложный перелом большой и малой берцовых костей. Ему промыли рану и поставили вытяжку. Решил сбегать, проведать тебя, пока передышка. – Барнс аккуратно поставил чашку на стол, обошел вокруг стола и обнял Фредерику. – Я только и живу что ожиданием нашей встречи.
Она коротко поцеловала его и мягко отстранилась.
– Вам нужно сосредоточиться на работе, капитан Барнс, а не мечтать о девушке!
Если его и задели ее слова, то он не подал виду. Какое-то время он продолжал размешивать чай в чашке, а потом вдруг спросил:
– Фредерика, ты ведь никогда меня не бросишь?
– Конечно, нет, милый, – ответила она как-то слишком быстро и легкомысленно.
О проекте
О подписке
Другие проекты