Отзывы на книгу «Евротрэш»

Кристиан Крахт надевает шерстяной свитер и отправляется в путешествие по Швейцарии вместе со своей богатой 80-летней матерью-алкоголичкой и наркоманкой.

Они вспоминают свою семью (полную нацистов, БДСМщиков и знаменитостей), рассказывают истории, выясняют отношения.

Смешно, познавательно и на удивление трогательно.

Узнал о швейцарце Кристиане Крахте не так давно, когда он неделю назад вошёл в лонг-лист Международного Букера с романом «Евротрэш», и пока это самое сильное книжное впечатление этого года. Свой меланхоличный автофикшен о кризисе детства и своевременном прощении уже немолодой писатель делает таким увлекательным, что от текста попросту не оторваться. Это и бытовые истории настоящей аристократии, и бесконечный неймдропинг, и реалии жизни в Германии после Второй мировой с дедушкой-нацистом, его услужливой горничной-исландкой, садомазо-комнатой и прочим набором «как разукрасить жизнь, чтобы о ней недурно было написать мемуары». В конечном счёте «Евротрэш» - это ещё и роуд-стори, где писатель с его сумасшедшей эксцентричной матерью со съёмным калоприёмником и пакетом наличных отправляются в прощальное путешествие по Швейцарии прямиком на «волшебную гору», по дороге стыда и прощения, где будут высказаны последние обиды и вспомнят о всех этапах грехопадения отдельностоящего рода выбившихся в люди пролетариев, прячущих дорогие полотна под кроватью. Европа Крахта синонимична жопе во всей красе, но не очароваться ею сквозь этот филологический шедевр невозможно.

Кристиан Крахт — провокатор, эстет, enfant terrible немецкоязычной литературы. Его новый роман «Евротрэш» — это взрывоопасная смесь, где нацистское прошлое, семейные скелеты, декаданс и черный юмор сталкиваются в яростном танце. Это книга, которая вызывает зависимость, заставляет спорить, цитировать и ненавидеть. Крахт не оставляет равнодушным никого.

Европа без глянца
Европа в книге Кристиана Крахта — это не привычный нам континент благополучия, музеев и респектабельных кафе. Это лабиринт, полный крыс, теней и тревоги, в котором герои романа бесконечно скитаются в поисках смысла, но находят лишь подтверждение собственному разложению. «Евротрэш» — это хроника разрушения иллюзий, сатирическая автодеструкция Европы как идеи. Крахт, известный своей склонностью к провокациям, бьет по устоям: его рассказчик, одержимый духом нигилизма, двигается сквозь пространство, где Запад и Восток меняются ролями, а границы теряют смысл.

Что делает «Евротрэш» таким завораживающим? Прежде всего, это манера письма: краткие, рубленые фразы сменяются затяжными, витиеватыми описаниями, а за поверхностной иронией скрывается подлинная тоска.

В общем, пришлось мне в очередной раз ехать в Цюрих. Матери требовалось срочно со мной поговорить. Приезжай скорее, сказала она по телефону. Мне стало не по себе от этого звонка. Все продленные выходные мне нездоровилось на нервной почве, меня мучил сильнейший запор. Тут нужно добавить, что четверть века назад я написал историю, которую по какой-то причине — к сожалению, не помню уже, по какой, — назвал «Faserland». Там все заканчивается в Цюрихе, так сказать, посреди Цюрихского озера, довольно травматично.

Эта цитата открывает роман, возвращая нас к истокам творчества Крахта, к его знаменитому Faserland, но с новой, ироничной перспективой. Путешествуя по Европе, герой видит в ней не культурное наследие, а цепь предательств и разрушений. Швейцария оказывается мертвой, Германия — покрытой незаживающими ранами, а Восточная Европа — пространством без времени. Крахт не просто проводит героя через эти земли, он заставляет читателя почувствовать, насколько зыбка сама идея Европы как чего-то цельного. В книге нет четких ориентиров — есть лишь ощущение, что все рассыпается.

Крахт разрушает привычные стереотипы о Западе и Востоке, показывая, что благополучие европейских стран держится на хрупкой основе. Он путешествует не по туристическим маршрутам, а по темным закоулкам, через которые просачивается история, скрытая от глаз обывателя. В Германии, например, он видит не фасады соборов, а бетонные коробки восточных районов, не прогрессивную современность, а следы былых катастроф. Европа здесь — это пространство, пронизанное призраками, место, где прошлое никогда не отпускает, а будущее выглядит пугающе пустым.

Восточная Европа, которую он описывает, — это еще большая трещина в европейской мечте. Здесь цивилизация кажется ненадежной, будто случайно оказавшейся на этом месте, у нее нет твердых оснований. Но при этом Крахт не романтизирует ни Запад, ни Восток. Его взгляд предельно трезв: Европа — это не музей, а механизм, давно утративший свою цель. В этой безнадежности есть странное очарование, но оно скорее напоминает меланхолию, чем ностальгию.

Генеалогия порока
Центральный персонаж «Евротрэша» — странник без четкой идентичности, человек, который не вписывается ни в одну из культур. Он движется по Европе, будто привидение, отмечая ее распад, но оставаясь в стороне. Крахт создает эффект отчужденности, заставляя читателя смотреть на происходящее его глазами. Это не просто путешествие, а демонстрация того, как Европа размывает индивидуальность, превращая человека в тень среди руин. Но герой не только наблюдатель — он часть этого распада. Его взгляды, манеры, даже мысли кажутся застывшими в прошлом, словно он застрял между эпохами. Крахт играет с образом декадентского путника, создавая эффект времени, потерянного в бесконечном круговороте.

«Евротрэш» — это беспощадный взгляд на историю семьи, полную мрачных тайн и отвратительных компромиссов. Главный герой — альтер эго Крахта — отправляется в Цюрих по настоянию матери — алкоголички, чья жизнь превратилась в хаотичное употребление психотропных препаратов. Это путешествие становится поводом для раскопок собственного прошлого, где переплетаются судьбы деда, работавшего на СС, и отца, сделавшего карьеру в издательстве Акселя Шпрингера. Два полюса, две Германии, две пропасти.

Картина, сотканная из воспоминаний, одновременно трагична и абсурдна. С одной стороны — нацистское прошлое, с картинами «Всадник Смерть» художника Вильгельма Петерсена, висящими в доме деда. С другой — показное потребление и одержимость успехом отца, который пытался купить уважение мира дорогими костюмами и произведениями искусства. Крахт обнажает атмосферу лицемерия и молчания, царившую в семье, где за блеском фасада скрывались глубокие раны. Слишком много молчания.

Когда маленький Кристиан гостил с отцом на Зильте, они останавливались не в доме родственников матери, а на вилле Акселя Шпрингера, ведь отец Крахта ненавидел своих нацистских родственников со стороны жены. Шпрингер купил дом у издателя Петера Зуркампа (практически все факты в этом романе можно легко загуглить, что дает соблазнительный эффект подлинности). Рассказчик вспоминает, как он, будучи ребенком, ночью мочился в раковину в гостевой комнате под крышей, потому что боялся идти в туалет по коридору. Так он и рос:

С одной стороны — немецкие экспрессионисты моего отца, то бишь дегенеративное искусство, а с другой, с материнской, стороны — эсэсовцы, писавшие картины под названием «Всадник Смерть».

Швейцарский трип
Кульминацией романа становится безумное путешествие матери и сына по Швейцарии. Они снимают в банке 600 тыс. франков и начинают раздавать деньги случайным людям, словно пытаясь искупить грехи прошлого. Это путешествие — гротескный фарс, в котором трагедия переплетается с комедией. Мать, несмотря на алкогольную зависимость, проявляет остроумие и проницательность, высмеивая претенциозность сына и его попытки выставить себя жертвой семейной истории. Она словно прокалывает его раздутое эго иголкой правды.

Почитай хоть Флобера, чтоб понять, как это делается. Нужно учиться у мастеров. Но месье и думать об этом не желает. Месье слишком самонадеян и в то же время слишком ленив, поэтому он отправляется с матерью на ближайший глетчер в надежде, что все как-нибудь само устроится.

Этот диалог — яркая иллюстрация сложных отношений между матерью и сыном, где за внешней неприязнью скрывается глубокая связь. Мать становится своеобразным критиком, разоблачающим самолюбование героя и его стремление к самооправданию. Она — его зеркало, искажающее, но отражающее правду. Мать предстает в романе фигурой, которая постоянно ставит под сомнение повествовательные стратегии рассказчика от первого лица.

Крахт не просто рассказывает историю своей семьи, он подвергает сомнению саму концепцию «преодоления прошлого». Он отказывается от однозначных оценок и морализаторства, показывая, что попытки разобраться в сложных исторических и личных травмах могут привести к еще большему хаосу и абсурду. Это как попытка развязать гордиев узел — чем больше дергаешь, тем сильнее он затягивается.

«Евротрэш» — это роман-маскарад, в котором автор играет с читателем, заставляя его сомневаться в правдивости рассказа. Крахт смешивает реальность и вымысел, автобиографические мотивы и литературные аллюзии. «Евротрэш» — многослойное произведение, которое можно интерпретировать по-разному. Крахт жонглирует смыслами, оставляя читателя в замешательстве и восторге. Автор сознательно использует провокационные приемы, чтобы заставить читателя задуматься о природе вины и ответственности. Он не предлагает простых ответов, а ставит сложные вопросы. Можем ли мы судить прошлое с позиции настоящего? Не становимся ли мы сами заложниками истории, когда пытаемся ее переписать?

Крахт бросает вызов традиционной немецкоязычной литературе, которая стремится к «преодолению прошлого» и моральной чистоте. Он показывает, что эта тема может быть исследована с помощью иронии, гротеска и черного юмора. «Евротрэш» — это не роман о нацистском прошлом, это роман о современности, о мире, где деньги, власть и тщеславие правят бал. Это сатира на европейское общество, погрязшее в потреблении и лицемерии. Крахт высмеивает стремление к политкорректности и морализаторству, показывая, что за красивыми словами часто скрываются корыстные мотивы. Он обличает фальшь и лицемерие современного общества, где все продается и покупается, включая и мораль. Никаких святынь.

«Евротрэш» — это книга-предупреждение, в которой Крахт показывает Европу как пространство разложения и иллюзий. Это текст, который одновременно гипнотизирует и пугает, вызывая у читателя ощущение, будто он сам движется по лабиринту без выхода. Крахт не дает надежды, но именно в этом и заключается его сила: он позволяет увидеть мир таким, какой он есть, без прикрас и ложных надежд.

На первой странице автор, сразу же после сообщения о сильнейшем запоре, напоминает читателям о своем самом знаменитом произведении: «Тут нужно добавить, что четверть века назад я написал историю, которую по какой-то причине - к сожалению, не помню уже, по какой - назвал «Faserland». Тут бы ему, конечно, следовало объяснить, почему он свой новый роман назвал «Eurotrash», пока не забыл, но этого не произошло. Упоминание авторства одной из важнейших еврокнижек миллениума настраивает читателя на определенный лад - вспоминаешь особенности стиля, произведенный тогда (очень мощный) эффект, эпохальность подачи и понимаешь, что перед тобой что-то вроде мемуаров или эссе. Но от Крахта чего угодно можно ожидать, поэтому с интересом листаешь дальше. А дальше автор описывает свое путешествие в Цюрих, мимоходом называет безжизненным и скучным последний фильм (творческое завещание по сути) Ги Дебора и покупает простой шерстяной свитер ручной работы.

Вспоминая картины из отцовской коллекции, Крахт одних художников (Нольде, Мунк, Кирхнер) оценивает высоко, а картины других - «Георга Тапперта или там Макса Кауса» - называет холстами третьеразрядных немецких экспрессионистов, жалкой мазней, издевательством в рамах. Подобная резкость в суждениях режет глаз, но является визитной карточкой текста - автор суров ко всему, что описывает, не жалея никого, включая себя и собственную семью. Беспрерывным потоком идет рассказ, выворачивающий судьбу крахтовой семьи наизнанку: о деде - ветеране СС, который до конца жизни продолжал изучать эзотерические нордические практики, нанимая в помощницы строго молодых исландок, и оставил после себя тайную комнату, полную БДСМ-игрушек; о сумасшествии матери и других ее болезнях с крайне неприятными подробностями; об отце, учившемся демократии в Штатах и чья жизнь также полна пробелами и неточностями; о других самых разных людях, в том числе о достаточно известных. Уровень откровенности просто исповедальный, даже оторопь берет. «Всё в нашей семье было таким - мертвым, лишенным души… Ощущение было такое, что я десятилетиями живу бок о бок с чудовищными злодействами и просто не умею их распознать». При этом понимаешь интуитивно, что, если Крахт и перемешивает правду с вымыслом, то определить это нет никакой возможности. Психологическая история Германии через историю семьи Крахта так или иначе проступает через текст. Автор пытается разъяснить «об обстановке в послевоенной Германии, в особенности о том, как бывшие эсэсовцы были вплетены во все сферы общественной жизни ФРГ, будь то политика, бизнес, журналистика, спецслужбы или реклама».

Уникальный стиль Крахта, как и всегда, узнаваем - иронический и даже саркастический постмодерн, базирующийся на искаженной поп-культуре и экзистенциальном отчаянии. «В 1949 году дед уже вернулся с денацификации и тут же принялся восстанавливать связи со старыми товарищами по СС». Имитируя интеллектуальную прозу, Крахт ловко смешивает массовую культуру, идеологию, историю, классику. При этом, рассказ ведется лаконично, оставляя читателю массу возможностей для интерпретации зияющих в тексте пустот. Мир потребления, тот самый «пластмассовый мир победил», торчит из всех щелей «Евротрэша», почти как из «Faserland’а» - брендами, топонимами, фильмами, гниющей европейской элитой. Описывая влияние нацистов на немецкое послевоенное общество, рассказывая о своем отношении к этому, автор позволяет глубже понять, в каких условиях формировались такие известные современные немецкие политики, как, например, Фридрих Мерц, Анналена Бербок, Роберт Хабек, чьи деды доказуемо являлись нацистами, не считая многих других менее известных.

О себе: «Я с тех пор вынужден был без конца мыкаться по свету, волоча за собой свое имущество в пакетах и чемоданах или оставляя его на хранение то там, то здесь. Компакт-диски, которые не послушаешь, потому что плееров под них уже нет, пластинки, которые не поставишь, потому что проигрывателей уже нет. Книги, изъеденные термитами или заплесневевшие от сырости, вышедшая из моды, пахнувшая затхлостью одежда». Узнаваемая печальная картина? Я еще могу добавить аудиокассеты, которые некуда засунуть, но, в моем случае, как раз все необходимые для перечисленного источники звука надежно сохранены).

«Между искусством и деньгами всегда была самая прямая связь, никогда не возникало ни малейшего сомнения, что они составляют единое и неразрывное целое». И далее, рассказывая о коллекции отца: «С тех пор как во мне забрезжило понимание, сколько всё это стоит, я знал, что никогда не смогу так жить, и более того, что мои детство и юность были насквозь пропитаны выпендрежем, натужным шиком, бахвальством и унижением, мертвым золотом»… «Страх отца перед провинциальностью, перед собственным происхождением из низов, пронизывал всё, как радиация, даже теперь, после его смерти»…. «В результате после войны он втерся в окружение Акселя Шпрингера. Он встречался с правильными людьми и носил правильные костюмы, хотя поначалу они шились из грубой, кусачей материт штор для затемнения»… «Боже мой, наша жизнь, какая же это подлая, страшная, жалкая пьеска…» … «С одной стороны - немецкие экспрессионисты моего отца, то бишь дегенеративное искусство, а с другой, с материнской, стороны - эсэсовцы, писавшие картины под названием «Всадник Смерть». Говоря о своем отце, Крахт пишет, что в интернете можно прочитать, что тот воевал в пехоте и был ранен, но это не может быть правдой, потому что сам отец рассказывал, что его друг военврач помог «откосить» от Восточного фронта, а сам он нацистов всегда ненавидел. «Нестыковки в рассказах отца не выбивали меня из колеи до такой степени, как правда маминой семьи», - признается автор.

«Цюрих теснил и жал…» - жалуется Крахт и мы понимаем, что ему тесно и в Швейцарии и в Германии и вообще в Европе. В Германии «мостовые до сих пор липки от крови убитых евреев», считает автор и становится ясным, что давно прошедшая война никуда не делась из памяти людей, она продолжает оказывать влияние на общество, формировать повестку дня.

Насколько текст автобиографичен и личен? На 200 процентов. Автор настолько выплеснул страницами свое ощущение бессмысленности жизни и тщетности всего сущего, что даже оторопь берет. И при этом Крахт еще умудряется кокетничать: «…Герой …оказался до того убедителен, что читатели «Faserland» подумали, будто я и вправду тот, кто всё это пишет». Фактически, «Eurotrash» наследует «Faserland’у» и логически показывает финал этого роудмуви (или промежуточную точку). По уровню отчаяния и неприятия нынешнего положения дел эту прозу можно сравнить только с Мишелем Уэльбеком, наверное.

Центральная линия, вокруг которой строится повествование – отношения лирического героя с распадающейся личностью матери, сильно больной и сильно пьющей, путешествие с которой из ниоткуда в никуда и является поводом для рефлексии автора. «Когда старики, потерявшие связь с настоящим, хотят выглядеть элегантно, они хватаются за Булгари… Мать за много лет привыкла думать, что Булгари - это что-то элегантное и привлекательное, а на самом деле эта продукция и это название вызывали исключительно безысходную тоску и мысли о самоубийстве». История любви-ненависти, боли и невысказанной нежности пронизывает текст Крахта насквозь.

Вывод: пять! Крахт – это пять, извините, меньше не поставлю. Провокационная, изощренно мрачная проза, полная цинизма и сарказма. Автор эмоционально глубоко ставит себя в центр исследования коллективной вины и травмы современной европейской цивилизации, разрушая миф о благополучии Европы, демонстрируя тлен и распад, непрекращающуюся власть прошлого над настоящим. Читать это непросто, да и не всем нужно, но тем, кого в свое время зацепил «Faserland», очевидным образом, придется. Интересно же узнать, как себя чувствует тот молодой человек спустя четверть века. Спойлер: очень плохо себя чувствует...

Эту жемчужину мы раскопали для нашей живой встречи книжного клуба. Книга очень экстравагантная, импозантная, эксцентричная и далее по списку. Я очень много смеялась, пока читала, — такой восхитительный абсурд и провокация. Однозначно любопытный и запоминающийся роман.