На первой странице автор, сразу же после сообщения о сильнейшем запоре, напоминает читателям о своем самом знаменитом произведении: «Тут нужно добавить, что четверть века назад я написал историю, которую по какой-то причине - к сожалению, не помню уже, по какой - назвал «Faserland». Тут бы ему, конечно, следовало объяснить, почему он свой новый роман назвал «Eurotrash», пока не забыл, но этого не произошло. Упоминание авторства одной из важнейших еврокнижек миллениума настраивает читателя на определенный лад - вспоминаешь особенности стиля, произведенный тогда (очень мощный) эффект, эпохальность подачи и понимаешь, что перед тобой что-то вроде мемуаров или эссе. Но от Крахта чего угодно можно ожидать, поэтому с интересом листаешь дальше. А дальше автор описывает свое путешествие в Цюрих, мимоходом называет безжизненным и скучным последний фильм (творческое завещание по сути) Ги Дебора и покупает простой шерстяной свитер ручной работы.
Вспоминая картины из отцовской коллекции, Крахт одних художников (Нольде, Мунк, Кирхнер) оценивает высоко, а картины других - «Георга Тапперта или там Макса Кауса» - называет холстами третьеразрядных немецких экспрессионистов, жалкой мазней, издевательством в рамах. Подобная резкость в суждениях режет глаз, но является визитной карточкой текста - автор суров ко всему, что описывает, не жалея никого, включая себя и собственную семью. Беспрерывным потоком идет рассказ, выворачивающий судьбу крахтовой семьи наизнанку: о деде - ветеране СС, который до конца жизни продолжал изучать эзотерические нордические практики, нанимая в помощницы строго молодых исландок, и оставил после себя тайную комнату, полную БДСМ-игрушек; о сумасшествии матери и других ее болезнях с крайне неприятными подробностями; об отце, учившемся демократии в Штатах и чья жизнь также полна пробелами и неточностями; о других самых разных людях, в том числе о достаточно известных. Уровень откровенности просто исповедальный, даже оторопь берет. «Всё в нашей семье было таким - мертвым, лишенным души… Ощущение было такое, что я десятилетиями живу бок о бок с чудовищными злодействами и просто не умею их распознать». При этом понимаешь интуитивно, что, если Крахт и перемешивает правду с вымыслом, то определить это нет никакой возможности. Психологическая история Германии через историю семьи Крахта так или иначе проступает через текст. Автор пытается разъяснить «об обстановке в послевоенной Германии, в особенности о том, как бывшие эсэсовцы были вплетены во все сферы общественной жизни ФРГ, будь то политика, бизнес, журналистика, спецслужбы или реклама».
Уникальный стиль Крахта, как и всегда, узнаваем - иронический и даже саркастический постмодерн, базирующийся на искаженной поп-культуре и экзистенциальном отчаянии. «В 1949 году дед уже вернулся с денацификации и тут же принялся восстанавливать связи со старыми товарищами по СС». Имитируя интеллектуальную прозу, Крахт ловко смешивает массовую культуру, идеологию, историю, классику. При этом, рассказ ведется лаконично, оставляя читателю массу возможностей для интерпретации зияющих в тексте пустот. Мир потребления, тот самый «пластмассовый мир победил», торчит из всех щелей «Евротрэша», почти как из «Faserland’а» - брендами, топонимами, фильмами, гниющей европейской элитой. Описывая влияние нацистов на немецкое послевоенное общество, рассказывая о своем отношении к этому, автор позволяет глубже понять, в каких условиях формировались такие известные современные немецкие политики, как, например, Фридрих Мерц, Анналена Бербок, Роберт Хабек, чьи деды доказуемо являлись нацистами, не считая многих других менее известных.
О себе: «Я с тех пор вынужден был без конца мыкаться по свету, волоча за собой свое имущество в пакетах и чемоданах или оставляя его на хранение то там, то здесь. Компакт-диски, которые не послушаешь, потому что плееров под них уже нет, пластинки, которые не поставишь, потому что проигрывателей уже нет. Книги, изъеденные термитами или заплесневевшие от сырости, вышедшая из моды, пахнувшая затхлостью одежда». Узнаваемая печальная картина? Я еще могу добавить аудиокассеты, которые некуда засунуть, но, в моем случае, как раз все необходимые для перечисленного источники звука надежно сохранены).
«Между искусством и деньгами всегда была самая прямая связь, никогда не возникало ни малейшего сомнения, что они составляют единое и неразрывное целое». И далее, рассказывая о коллекции отца: «С тех пор как во мне забрезжило понимание, сколько всё это стоит, я знал, что никогда не смогу так жить, и более того, что мои детство и юность были насквозь пропитаны выпендрежем, натужным шиком, бахвальством и унижением, мертвым золотом»… «Страх отца перед провинциальностью, перед собственным происхождением из низов, пронизывал всё, как радиация, даже теперь, после его смерти»…. «В результате после войны он втерся в окружение Акселя Шпрингера. Он встречался с правильными людьми и носил правильные костюмы, хотя поначалу они шились из грубой, кусачей материт штор для затемнения»… «Боже мой, наша жизнь, какая же это подлая, страшная, жалкая пьеска…» … «С одной стороны - немецкие экспрессионисты моего отца, то бишь дегенеративное искусство, а с другой, с материнской, стороны - эсэсовцы, писавшие картины под названием «Всадник Смерть». Говоря о своем отце, Крахт пишет, что в интернете можно прочитать, что тот воевал в пехоте и был ранен, но это не может быть правдой, потому что сам отец рассказывал, что его друг военврач помог «откосить» от Восточного фронта, а сам он нацистов всегда ненавидел. «Нестыковки в рассказах отца не выбивали меня из колеи до такой степени, как правда маминой семьи», - признается автор.
«Цюрих теснил и жал…» - жалуется Крахт и мы понимаем, что ему тесно и в Швейцарии и в Германии и вообще в Европе. В Германии «мостовые до сих пор липки от крови убитых евреев», считает автор и становится ясным, что давно прошедшая война никуда не делась из памяти людей, она продолжает оказывать влияние на общество, формировать повестку дня.
Насколько текст автобиографичен и личен? На 200 процентов. Автор настолько выплеснул страницами свое ощущение бессмысленности жизни и тщетности всего сущего, что даже оторопь берет. И при этом Крахт еще умудряется кокетничать: «…Герой …оказался до того убедителен, что читатели «Faserland» подумали, будто я и вправду тот, кто всё это пишет». Фактически, «Eurotrash» наследует «Faserland’у» и логически показывает финал этого роудмуви (или промежуточную точку). По уровню отчаяния и неприятия нынешнего положения дел эту прозу можно сравнить только с Мишелем Уэльбеком, наверное.
Центральная линия, вокруг которой строится повествование – отношения лирического героя с распадающейся личностью матери, сильно больной и сильно пьющей, путешествие с которой из ниоткуда в никуда и является поводом для рефлексии автора. «Когда старики, потерявшие связь с настоящим, хотят выглядеть элегантно, они хватаются за Булгари… Мать за много лет привыкла думать, что Булгари - это что-то элегантное и привлекательное, а на самом деле эта продукция и это название вызывали исключительно безысходную тоску и мысли о самоубийстве». История любви-ненависти, боли и невысказанной нежности пронизывает текст Крахта насквозь.
Вывод: пять! Крахт – это пять, извините, меньше не поставлю. Провокационная, изощренно мрачная проза, полная цинизма и сарказма. Автор эмоционально глубоко ставит себя в центр исследования коллективной вины и травмы современной европейской цивилизации, разрушая миф о благополучии Европы, демонстрируя тлен и распад, непрекращающуюся власть прошлого над настоящим. Читать это непросто, да и не всем нужно, но тем, кого в свое время зацепил «Faserland», очевидным образом, придется. Интересно же узнать, как себя чувствует тот молодой человек спустя четверть века. Спойлер: очень плохо себя чувствует...