Цитаты из книг автора «Кристиан Бобен»

Я остановилась здесь, чтобы делать собственный мед из чернил, одиночества и молчания.

Благодаря второй работе моего отца я частенько бывала на кладбищах. Кстати, именно там я и пристрастилась к литературе: могильные плиты очень похожи на книжные обложки. Та же прямоугольная форма. Та же сжатость указанной информации. А иногда — короткая фраза, как на красных рекламных лентах, которые надевают поверх обложки: ты в нашей памяти навсегда. Названием книги для умерших служит фамилия, она нужна, чтобы одним словом выразить их жизнь. Я хотела бы прожить такую жизнь, которую было бы невозможно выразить одним словом, жизнь, похожую на музыку, а не на мрамор или бумагу.

Мне вечно не хватало времени на то, чтоб заниматься своим главным и единственным делом: бездельничать. Смотреть, смотреть, смотреть. Люди, которые воображают, будто знали меня, могут при встрече говорить обо мне часами и даже не сообразить, что все они рассказывают об одном и том же человеке: я каждому представлялась новым именем, подбирала его для каждого случая, словно платье или духи.

Имена — это серьезно. Фамилия сваливается вам на голову еще при рождении, с каждым годом она становится все тяжелее, как дождь, который моросит и впитывается даже в самую плотную одежду. Я очень быстро научилась придумывать себе имена.

Один отец и одна мать — как же этого мало. Для того чтобы сопровождать ребенка в плавании по морю его детства, родителей должно быть не меньше десяти или даже двадцати. У меня именно так и было: когда собственные родители меня больше не устраивали, я стучалась в дверь к клоуну или к эквилибристке, на неделю или две выбирала себе других родителей. Я росла в тринадцати домах одновременно. Если кому-то хочется всерьез выяснить, когда я стала убегать, начать, пожалуй, следует с этого.

Моя мать похожа на кошку, на воробья, на плющ, на соль, на снег, на цветочную пыльцу. Наездник влюблен в мою мать. Клоун влюблен в мою мать. Укротитель влюблен в мою мать. В этом таборе все влюблены в мою мать, и она не возражает, ведь нет лучшего способа удержать рядом с собой моего отца, чем сообщать ему об этих пожарах, что пылают повсюду. Любовь очерчивает круг, похожий на арену цирка: под ногами — опилки, по ним мягко ходить босиком и они поблескивают под красной парусиной, раздуваемой ветром. Круг предельно прост: чем больше вы любимы, тем больше вас будут любить. Весь фокус — в самом начале: влюбить в себя в первый раз. Очень важно об этом не думать, не добиваться и не хотеть этого. Быть безумной, довольствоваться своим безумием, смеяться сквозь слезы, плакать сквозь смех, и в конце концов мужчины придут, потянутся на просеку безумия, прельстятся той, которая вовсе не стремится никому понравиться. И как только дело в шляпе, вы кружитесь и танцуете в этом круге любви и, чтобы не потерять равновесие, опираетесь на мужа, пока тот внимательно обводит круг глазами, не говоря ни слова.

Мой отец похож на волка: огонь, который бежит по его венам, до глаз добирается, но до губ — никогда.

Мать моя безумна, так я думаю. И желаю всем детям на свете, чтобы у них были безумные матери, это — лучшие матери, они как никто понимают дикие детские сердца.

А вспоминая маму, я слышу ее смех. Ее смех перелетает от фургона к фургону. Чудо-птица. Да, это так: смех моей матери, откуда бы ни раздавался, наполняет собою весь мир — подобное под силу лишь птичьему пению, что разом оживляет целый лес: от земли, усыпанной коричневой листвой, до неба, перепачканного серо-голубым.

На земле живет три человеческих племени: племя кочевников, племя оседлых и дети. Я помню своих собратьев-детей и своих собратьев-волков, я по-прежнему одна из них по мечтам и по крови.