Цитаты из книг автора «Кристиан Бобен»

Я пишу не чернилами. Я пишу своей легкостью. Не знаю, достаточно ли понятно выражаюсь: чернила я покупаю. Но легкость — ее в магазине не купишь. Она либо приходит, либо не приходит, как повезет. И даже когда она не приходит, она все равно тут. Понимаете? Легкость повсюду: в беззастенчивой прохладе летних дождей; на крыльях забытой в изножье кровати книги; в гуле монастырских колоколов в час службы — гуле взволнованном и детском; в имени, произнесенном шепотом сто тысяч раз — как без конца жуют травинку; в магическом свете на очередном повороте серпантинов здешних гор; в робкой простоте шубертовских сонат; в церемонии неспешного вечернего закрывания ставен; в нежном оттенке голубого, бледно-голубого, фиолетово-голубого на веках новорожденного; в удовольствии, с каким открываешь долгожданное письмо, на секунду оттягивая мгновение, когда начнешь его читать; в треске каштанов, раскалывающихся о землю; и в неуклюжести собаки, скользящей по замерзшему пруду; здесь я остановлюсь, легкость — вы сами видите — доступна всюду. И если при этом легкость все равно кажется большой редкостью, редкостью невиданной, то это лишь потому, что в нас слабо развито умение получать — всего лишь получать то, что нам доступно всюду.

Толстяк подождет. Я не слишком скучаю без его разговоров, вместо него со мной говорят цветы — юные цыганки в красных платьях болтают, окунув голые ноги в воду.

Потому что цветы разговаривают и поют. Они оживляют мою комнату так же здорово, как это делает Бах.

Говорит о будущем, которое для нас настанет, об именах наших детей, о драконах, которых мы сумеем одолеть, — драконах денег и драконах привычки.

Когда тебя любят, тебе дарят дом на этом свете. Для дома нужны не камни, для дома нужна любовь. Даже подвал может быть восхитителен. В нем я сплю тем же сном, что дарил мне волк в те времена, когда нам с ним удавалось поболтать, — сном-водой, сном-лианой. Чтобы кормить меня, Момо подворовывает в лавке родителей, а Жюльен иногда приглашает к себе — там никто не спрашивает, откуда я взялась и где живу: где хватает еды на семерых, хватит и на восьмерых.

Детство подобно сердцу, которое пугает слишком частыми ударами. Прилагаются все усилия, чтобы это сердце угомонить. Чудо, что оно вообще остается живым. Чудо, что никто может сказать: ну вот, дождались, наконец настал тот возраст, тот момент, когда ребенка больше нет, нет никакого Моцарта, нет Рембо́, есть только взрослый. Не все дети — Моцарты, но Моцарт — всё детство: умение танцевать на воде, способность спать на краю. Не все дети — Рембо, но Рембо — всё детство: невинная тяга к хитрым уловкам, страсть к ритурнелям и к сверкающим камешкам.

Не знаю, хотела бы я, чтобы какую-нибудь улицу назвали моим именем. Разве что такую, которая уходит в поля, в пригород, туда, где дома открепляются друг от друга и растворяются в природе, как сахар в воде.

Как будто время, которое вырезает морщины и делает взгляды пронзительнее, о них позабыло. Будто прошло без них, над ними, их не заметив.

Я очень хорошо знаю, чего боюсь. Я боюсь, что меня больше не будут любить, — только этого одного.

Между восемью и десятью годами я сознательно оттачиваю мастерство побега. Цирк больше не снимается с места, пока не убедится в моем присутствии. Другим детям поручено за мной присматривать. Мне очень нравится эта игра. Она похожа на жизнь. Да она и есть жизнь: появляться, исчезать.