3

Медиума звали Клементина.

«Подходящее имя», – подумала Джейн.

В назначенное утро Джейн проснулась в шесть оттого, что пес ее матери, Уолтер, начал скулить.

Эта часть дня теперь давалась ей труднее всего. Просыпаться. Вспоминать, где она и почему здесь оказалась.

Померанский шпиц Уолтер весил четыре фунта и напоминал оранжевую мочалку. Глядя на него, Джейн всякий раз думала о лисьих хвостах, которыми оборачивали шею героини старого кино. Он постоянно линял. Все вокруг было в шерсти. Брюки Джейн, диван, ковер. Стоило пропылесосить, и через пять минут по углам снова собирались шерстяные комочки.

Мать обожала Уолтера и относилась к нему лучше, чем к детям. Джейн не сомневалась, что она любила его больше. После ужина мать расставляла тарелки на полу, Уолтер их облизывал, а потом она отправляла их в посудомойку. Дэвиду однажды пришлось отвернуться, чтобы его не стошнило; кажется, это было на Пасху, когда они приезжали в гости.

Когда Джейн с Дэвидом навещали мать, та говорила:

– Джейн, сходи выгуляй братика.

Джейн отвечала:

– Собака мне не братик.

Уолтер тявкал на все проезжающие автомобили, курьеров и бегунов, осмелившихся перебежать ему дорогу. Ему было шесть лет. Померанские шпицы жили в среднем пятнадцать. Джейн погуглила.

Ей всегда казалось, что поскольку матери было нечего ей дать, то и наследовать нечего. Но Уолтер был хуже, чем ничего. На самом деле мать не собиралась оставлять его Джейн или еще кому-то. Она не написала завещание, хотя за много месяцев до смерти знала, что конец неизбежен.

Сестра Джейн заявила, что с радостью взяла бы Уолтера, вот только у Макса аллергия на собак.

– Кто такой Макс? – спросила Джейн.

– Приятель Джейсона, – ответила Холли, будто обидевшись, что сестра не в курсе. – Он временно живет с нами.

С тех пор как Джейсон стал подростком, за Холли закрепилась слава мамы-пофигистки, привечающей у себя всех отщепенцев. К ней приходили дети, которые не ладили с родителями и не хотели больше жить дома. Отчасти Джейн восхищалась сестрой. В доме Холли не существовало порядка, ее никак нельзя было назвать ответственным взрослым, но, возможно, именно потому она так хорошо подходила для этой роли.

Джейсону исполнился двадцать один год. Он работал в баре, по-прежнему жил с матерью, а та продолжала пускать его неприкаянных друзей и знакомых на несколько дней, а то и недель. Но Джейн не верила, что Холли не хочет увозить к себе собаку из-за аллергии Макса. Скорее всего, она просто не хотела ее брать, как и Джейн.

А больше взять было некому. И после похорон Джейн с Дэвидом забрали Уолтера в Кембридж, хотя арендодатель не разрешал держать домашних животных. Шпица приходилось выносить на прогулку тайком.

Когда через несколько месяцев Джейн снова привезла Уолтера в Мэн, он был счастлив. Носился по комнатам старого дома, нарезал круги, и Джейн даже порадовалась вместе с ним, пока не поняла, что он ищет ее мать. Точнее, свою мать.

Джейн похлопала по матрасу, приглашая Уолтера запрыгнуть в кровать. Она не любила спать с собакой, но иногда таким образом удавалось уговорить Уолтера продлить сон хотя бы на полчаса. Вот только не сегодня. Уолтер перестал скулить и начал непрерывно лаять.

– Ладно, иду, – буркнула Джейн.

Она надела лифчик, оставшись в пижамных штанах и футболке, в которых спала, кроссовки, и они с псом вышли на улицу.

Утро выдалось замечательное. Солнце уже палило вовсю. Большинство домов на их улице сдавались на лето: по субботам с середины июня до Дня труда^[8] в каждый дом заселялась новая семья. Эти люди были очень дружелюбны. Увидев Джейн, всегда кивали в знак приветствия, заводили речь о погоде, просили порекомендовать хороший ресторан. Дальше этого разговоры не заходили. Джейн это вполне устраивало.

Сейчас на улице никого не было. Все еще спали. Они ведь приехали в отпуск.

Она подошла к перекрестку, перешла на другую сторону Шор-роуд и зашагала по мощеной дорожке с уклоном под горку.

Название города – Авадапквит – на языке индейцев означало «место, где прекрасные утесы встречаются с океаном». Эта фраза стала девизом Авадапквита. Он был повсюду: на щите, встречающем туристов у въезда в город, в каждой брошюре и на туристических картах. Авадапквит славился не только утесами, но и другими природными сокровищами. Здесь были леса, речка, океан, песчаные дюны, три мили пляжей, а над всем этим великолепием нависала гора Мекви.

В детстве и юности Джейн никогда не придавала этому значения. Но теперь, поколесив по миру и побывав в разных местах, осознала, что вид с этого холма мало с чем сравнится.

Она спустилась с возвышенности и зашагала по скалистой тропинке вдоль бухты, где на мелководье покачивались два десятка рыболовецких лодок и парусников. Пешеходный мостик соединял тропинку с противоположным берегом, где тянулся аккуратный ряд сувенирных лавок, а за ним простирался океан.

В этот час в бухте не было никого, кроме ловцов лобстеров в оранжевых резиновых комбинезонах. Зонты во дворике лобстерной Чарли все еще были сложены, стулья убраны на ночь. Через несколько часов подростки в накрахмаленных белых рубашках будут сновать от столика к столику, разнося жареные мидии и ромовый пунш. Бухту заполонят туристы с колясками и фургонами, доверху нагруженными пляжным скарбом.

Сто двадцать лет назад в бухте жили рыбаки. Теперь в низких домиках с деревянной черепицей располагались картинные галереи и сувенирные лавки, где продавалась дорогущая керамика, новогодние игрушки в виде маяков и ловушек на лобстеров и футболки с дурацкими каламбурами на тему пляжного отдыха.

В кондитерской горел свет. Джейн учуяла запах шоколада. В глубине зала находилось окно с лучшим видом на океан в городе; по обе стороны выстроились прилавки с ирисками на морской воде в вощеной бумаге. Ириски были расставлены по цветам; приятные пастельные оттенки радовали глаз.

На пороге рыбного ресторана стоял серый пластиковый ящик с живыми лобстерами. Джейн вспомнила корзины со свежими буханками, которые оставляли пекари на пороге ресторанов в Кембридже в предрассветные часы. Они с Дэвидом отправлялись на утреннюю пробежку, а когда возвращались, корзин уже не было.

Джейн перестала бегать больше года назад, но до сих пор считала себя спортсменкой и по утрам всякий раз собиралась выйти на пробежку. Собиралась, но почему-то не выходила. Возможно, из-за пса. С ее рабочим графиком тратить время и на прогулку, и на пробежку было просто непозволительно. Но теперь Джейн не работала, времени у нее было хоть отбавляй, а она все равно не бегала.

Со смерти матери она ощущала странный разрыв с собственным телом. Оно будто стало существовать отдельно от нее. Поначалу Джейн автоматически выполняла свою работу, потом перестала. Теперь автоматически разгребала хлам в доме матери. Но на большее у нее словно не было сил. Ее мозг парил в пространстве; она выживала за счет кофеина и сахара и заталкивала сложные эмоции подальше в глубину сознания, чтобы подумать о них «как-нибудь потом».

На краю бухты находился вход на Прибрежную тропу – мощеную дорожку длиной в полторы мили, тянущуюся вдоль океана и соединяющую бухту с городом и пляжем. Соленый воздух ударил Джейн в нос; морской ветерок холодил щеки.

Они с Уолтером зашагали по пустынной тропе. Через пару часов здесь будет не протолкнуться и идти придется, лавируя в толпе. Но сейчас тропа принадлежала им одним. Уолтер поднял лапку и пописал на траву. Джейн посмотрела на горизонт, на пенные волны, разбивающиеся о скалы, приливные бассейны с ракушками-прилипалами и качающимися в воде водорослями. Целые вселенные сформировались за ночь и исчезнут к полудню.

Они ненадолго остановились на пляже, который местные называли «маленьким», – лоскуток песчаного берега, появлявшийся меж утесов только в отлив. Джейн вспомнила лето, когда ей было четырнадцать: они с бабушкой сидели на полотенце в красно-белую полоску и читали романы. Она даже помнила, какие именно. Дочитывали и менялись книгами. Последнее лето с бабушкой запомнилось особенно четко. Не верилось, что той больше нет. Все на этом пляже напоминало о ней. Все на свете.

Ее бабушка влюбилась в Авадапквит; так семья Джейн оказалась здесь. Бабушка переехала в Мэн вскоре после смерти мужа, когда матери Джейн было десять.

Джейн всегда восхищалась бабушкиной силой. В те времена было сложно воспитывать ребенка в одиночку без всякой поддержки. А бабушка справилась и даже поступила в колледж и выучилась на педагога.

Когда Джейн спрашивала, как ей это удалось, та лишь пожимала плечами. «У меня не было выбора, – отвечала она и добавляла: – Я знала, что Бог меня не оставит».

У бабушки не было родных. У родственников мужа имелись деньги, но после его смерти они обрубили с ней контакты. Бабушка решила взять дочь и переехать в Авадапквит, потому что любила отдыхать там летом, а в несезон в курортном городе сдавали жилье за бесценок. Она зарабатывала уборкой домов; этим можно было заниматься где угодно.

Жилье, которое она сняла, а потом выкупила, было маленьким и простеньким. Его построили в 1920-х годах как летний домик; на улице стоял целый ряд таких же, и они располагались так близко друг к другу, что через открытое окно было слышно бряцание вилок у соседей за завтраком.

Сразу за входной дверью находилась кухня-гостиная. В глубине дома – две спальни и ванная. Окна фасада выходили на высокие сосны; если посмотреть направо, можно было увидеть парковку мотеля «Прилив». Бабушка обожала этот дом. Он был скромным, но ее собственным.

Когда Джейн училась в десятом классе, она однажды искала что-то в ящике на кухне и нашла копию закладной на дом – аккуратно сложенный листок в белом конверте. На закладной стояла не бабушкина подпись, а имена и подписи каких-то мужчины и женщины. Джейн спросила мать, что это за люди, и та в ответ вздохнула.

– Никто, – ответила она. – Туристы, бабушка убиралась в их доме. Наверно, со временем она выплатила им долг. У нее не было денег на первый взнос, а кредит ей не давали.

– То есть у нее не было возможности взять кредит, – проговорила Джейн.

– Именно, – ответила мать.

В последующие годы Джейн много об этом думала. Представляла эту сцену: бабушка, наступив на гордость, просит о помощи почти незнакомых людей. Людей, чьи туалеты мыла. Джейн хотелось плакать, когда она об этом размышляла. Хотелось найти родственников давно умершего деда и потребовать от них ответ: как те посмели так обойтись с ее милой доброй бабушкой? Хотя наверняка они сами давно умерли.

Бабушкин дом много значил для Джейн, хотя с разными периодами ее жизни были связаны разные ассоциации.

В детстве они с Холли каждое лето приезжали к бабушке на каникулы. Джейн никогда не видела, чтобы ее мать читала что-то, кроме журнала «Пипл», но у бабушки на полках всегда стояли книги, а на кофейном столике лежали новинки из библиотеки. От нее Джейн передалась любовь к истории. Она возила ее на экскурсии на ферму Э. Б. Уайта^[9]. Вместе они посетили все маленькие музеи в округе.

Джейн помнила, как впервые зашла в этот дом после смерти бабушки. Как странно было находиться среди вещей бабули в ее отсутствие.

К моменту отъезда в колледж Джейн прожила в этом доме дольше, чем где-то еще. Ее мать оставалась в нем до самой смерти. Это был их первый и единственный семейный дом.

Теперь она снова тут оказалась. Временно, но все же.

Джейн не знала, почему решила приехать именно сюда, когда в ее жизни все пошло наперекосяк. Она считала Авадапквит домом, но с этим городом ее не связывали теплые, нежные воспоминания. Ей никогда не было здесь уютно. Однако в периоды кризиса Джейн действовала инстинктивно, и инстинкт привел ее сюда.

Теперь дом хранил память не только о матери, но и о бабушке. Их жизни наложились друг на друга, и бабушкина стеклянная посуда соседствовала с мамиными пластиковыми контейнерами. Бабушкин фарфоровый сервиз стоял на полке рядом с мамиными большими кофейными кружками, а в ящике стола, куда бросали всякий мусор, лежали бабушкины красные пластиковые четки и розовые зажигалки матери.

На подоконнике пылилась бабушкина коллекция ракушек, две засушенные морские звезды, целехонькие, совсем не поломанные, и плоский морской еж. Бабушка утверждала, что нашла ежа на пляже утром в отлив, но Джейн за всю жизнь не видела на берегу ежей, только в сувенирной лавке на Мэйн-стрит.

Когда Джейн с Дэвидом приезжали в город, они снимали домик в другом районе. Мать всегда обижалась, хотя сама устроила в бывшей комнате Джейн склад из подержанной мебели.

– Там где-то должна быть отличная кровать, – говорила она. – Надо просто поискать.

Месяц назад Джейн решила повесить одежду в свой старый встроенный шкаф. Открыла его и увидела, что он забит мамиными платьями. Там все еще витал ее запах.

Тогда она решила брать одежду прямо из чемодана, складывать туда же и пытаться примириться с хламом, пока не решит, как им распорядиться.

По работе ей часто приходилось иметь дело с имуществом женщин, находившихся на пороге смерти. Джейн серьезно относилась к своим обязательствам, но часто наблюдала, как люди слишком привязываются к вещам и погрязают в материальном. Сама она обращалась с пожитками безжалостно: отдавала всю одежду, которую не надевала год; раз в неделю вычищала холодильник, а ненужные письма сразу выбрасывала.

Их с Дэвидом дом был опрятен и скупо обставлен, каждый предмет мебели отбирался тщательно. Джейн не допускала подхода «и так сойдет», которого придерживалась ее мать.

Сейчас и всякий раз, когда прогуливалась по Прибрежной тропе, Джейн слышала свой юный голосок, доносящийся с катера Эйба Адамса и усиленный дребезжащим микрофоном: «Эти скалы – одни из старейших в мире, им пятьсот миллионов лет. А на месте знаменитой Прибрежной тропы когда-то плескался океан глубиной несколько тысяч футов».

В это верилось с трудом. Местами темные утесы были испещрены белыми кварцевыми прожилками, кое-где – светло-серыми пятнышками. Цветные вкрапления рассказывали историю формирования земной коры: лава пробивалась на поверхность, застывала и становилась камнем.

Бабушка Джейн воспринимала океан как постоянную величину, константу, на которую можно положиться, как на самого Иисуса Христа. Но из-за потепления климата и эрозии почвы вдоль всего побережья Джейн теперь испытывала тревогу даже при виде океана, хотя это был ее любимый вид на свете, и мать и бабушка тоже его любили.

Однажды утром много лет назад мать Джейн стояла и любовалась этими утесами и сверкающей океанской гладью, а потом заявила: она хочет, чтобы ее прах развеяли в этом самом месте. Мать произнесла эти слова радостно, будто планировала отпуск, который будет длиться вечно.

Они не развеяли прах. Пока не успели. Тот лежал в прозрачном целлофановом пакетике в металлическом ящичке, а ящичек – в зеленом бумажном пакете, в шкафу в маминой комнате. Всякий раз, когда Джейн видела этот шкаф и пакет, она испытывала слабый укол вины. Она редко заходила в комнату матери, где та умирала.

Джейн вспомнила об этом и рефлекторно вздохнула.

Перед смертью мать начала задыхаться, и Джейн пообещала себе, что отныне никогда не будет принимать как должное способность дышать. Она привыкла идти по многолюдной улице и смотреть на прохожих, замечая поверхностные черты. Красивое пальто, пышные вьющиеся волосы, слишком толстые щеки, обвисшие брыли. Но после смерти матери Джейн будто начала видеть людей насквозь, и ей казалось чудом, что в набитом битком кинотеатре или пробке вокруг нее стучало столько сердец, столько почек вымывало токсины, столько нейронов вспыхивало в головах, выполняя свою функцию. В один-единственный момент времени столько организмов работали слаженно.

В воде плескались серферы в гидрокостюмах. По берегу бродили старики с металлоискателями.

Через месяц после свадьбы Джейн с Дэвидом приехали в Авадапквит на выходные и остановились в «Святом Аспинкиде». Однажды утром Дэвид рано встал и пошел купаться, а за завтраком заметил: пропало обручальное кольцо. Джейн сказала, что это неважно; купят новое. Но Дэвид очень расстроился. Вернулся на пляж на закате и предложил старикам с металлоискателями награду в тысячу долларов – вдвое больше стоимости кольца. Они искали, но так ничего и не нашли. Наверно, кольцо унесло приливом или какой-нибудь малыш зачерпнул его ведерком вместе с песком. Тогда это казалось огромной потерей.

Двадцать минут спустя Джейн вернулась в бухту и заметила у входа в новую модную кофейню меловую доску с надписью крупными розовыми буквами. В кофейне подавали веганские маффины и капучино с рисунками на пенке; Джейн такое заведение в Авадапквите казалось ненужным, но у входа всегда выстраивалась очередь.

Она подошла ближе и прочла надпись на доске: «Вы стоите на земле, украденной у индейцев абенаки».

В последнее время Джейн неоднократно видела подобные надписи в Канаде, куда ездила на конференции и в музеи. В США движение за права коренного населения еще не набрало такую популярность, как у соседей, и Джейн удивилась, увидев подобное заявление в Авадапквите.

В окрестностях многие места носили индейские названия. В случае с природными памятниками это казалось оправданным: река Мекви или сам город Авадапквит назывались так же, как во времена, когда здесь проживало коренное население.

Но Джейн всякий раз передергивало, когда она проезжала мимо офисного комплекса «Абенаки» в Уинстоне. На логотипе банка «Шомут» красовался бюст вождя Оббатиневата, но банк основали белые. Родители Эллисон назвали гостиницу в честь святого Аспинкида, вождя племени патуксетов и героя местных преданий, который жил в семнадцатом веке, но они не имели к вождю никакого отношения, да и само существование Аспинкида вызывало сомнения.

Некоторые случаи и вовсе казались Джейн вопиющими. По пути из Кембриджа в Мэн она проезжала Согус, городок в штате Массачусетс; со стороны Тихоокеанского шоссе виднелось здание школы, украшенное фреской с изображением индейца в традиционном головном уборе в несколько этажей высотой и громадной надписью: «Согус: здесь рождаются вожди».