Джейн подошла к крыльцу, проверяя, не прогнили ли доски. Возле двери была табличка исторического общества с именем первого хозяина дома и датой – 1846 год. Джейн заглянула в гостиную через окно. Стены были сплошь увешаны абстрактными полотнами: все свободное место было занято. Над камином висел портрет двух молодых женщин с кислыми лицами. Два зеленых бархатных дивана стояли на роскошном ковре. В уголке она заметила детский кукольный домик.

По другую сторону от двери тоже было окно; заглянув туда, Джейн увидела обеденный стол, стулья и хрустальную люстру на потолке. Там же располагался выход в коридор; балконные перила второго этажа обрушились и перегораживали проход, как железнодорожные рельсы. Настенная роспись от пола до потолка изображала закат над океаном.

Джейн немного прошлась по территории. В сосновой роще возле дома на самом краю участка наткнулась на небольшое кладбище – несколько старых раскрошившихся надгробий.

Погуляв, Джейн села и прислонилась спиной к поваленной сосне. Заросший густой травой мыс торчал над водой, как толстый большой палец. Напротив темнел остров Святого Георгия; он был так близко, что при желании она могла бы добраться до него вплавь. Джейн провела ладонью по спутанным корням. Вид поваленного дерева всегда вызывал у нее благоговение и грусть: подумать только, сколько всего повидала эта сосна на своем веку.

Джейн достала из рюкзака книжку и начала читать заданное на завтра. Она пробыла там до вечера. В последующие недели она прочитала все книги по программе, сидя на траве у лилового дома, пока не приходило время идти на работу. В Бейтский колледж она больше не вернулась.

Когда Джейн привела Эллисон посмотреть на дом, то уже выяснила, что задняя дверь не заперта. Но лишь в компании подруги отважилась впервые зайти внутрь.

– Жуть как хочется подняться наверх, – сказала Джейн. – Но я боялась провалиться сквозь пол и переломать ноги.

– А как мое присутствие застрахует тебя от этого? – спросила Эллисон.

– Никак, – ответила Джейн. – Но ты сможешь позвать на помощь.

– Таких глупостей от тебя я еще не слышала.

Но Эллисон все равно зашла в дом вслед за Джейн. Они заглянули в шкафы на кухне и обнаружили там аккуратные стопки тарелок и продукты со сроком годности, который вышел двадцать пять лет назад, в 1968 году. Мыши прогрызли коробки с хлопьями и рисом, жестянки с кофе и печеньем. Все шкафы были в помете, пожеванной бумаге и крошках.

На полках кладовой поблескивал хрусталь и стекло всевозможных размеров и форм: салатники, кубки, блюда, солонки.

– Жуть какая, – бросила Эллисон. – Пошли на улицу.

– Давай сначала поднимемся наверх, пожалуйста, – сказала Джейн почему-то шепотом.

– А вдруг мы обе провалимся и сломаем ноги? – Они зашли в коридор, перегороженный сломанными перилами.

Об этом Джейн не подумала. Они все равно поднялись. От перил осталась лишь потрескавшаяся нижняя часть перекладин, из которых торчали щепки. По полу были разбросаны стеклянные шарики и осколки стекла.

– Какого хрена, – ругнулась Эллисон.

Они вошли в спальню. Кровать была разобрана. В шкафах висела одежда. На прикроватном столике лежала открытая книга в твердой обложке; на полу высилась стопка журналов «Лайф».

Должно быть, хозяин дома умер внезапно. Но почему с тех пор в дом никто не заглядывал? Джейн вспомнила слова профессорши: «Большинство имен со временем никто не вспомнит».

– Ты просто ненормальная, что одна сюда приходила, – сказала Эллисон. – Тут какой-то чертовщиной веет, не чувствуешь, что ли?

Джейн не чувствовала. Напротив, впервые со смерти бабушки ей было спокойно. Как будто кто-то за ней присматривал.

Когда они с Эллисон в чем-то расходились, Джейн всегда списывала это на свою ущербность. Списала и в этот раз. Возможно, особняк не казался ей жутким в сравнении с ее жилищем, где все орали друг на друга, теснились и вели себя непредсказуемо. Лиловый дом был полной противоположностью.

Размеры ее собственного дома вынуждали Джейн жить в чрезмерной близости с матерью и сестрой, и ей отчаянно не хватало личного пространства. С любого места слышался телевизор, шум холодильника, телефонные разговоры, происходящее в ванной. Когда мать жарила бекон, запах копченого дыма не выветривался с одежды Джейн несколько дней.

Однажды она допустила ошибку и привела в лиловый дом сестру. Они сидели на утесе, а Холли повторяла, как здорово, что отсюда виден весь город, но тебя не видит никто. Джейн, вздрогнув, поняла, что именно так всегда себя чувствовала в Авадапквите.

Вечером Холли рассказала обо всем за столом, и мать набросилась на них:

– Чтобы больше туда не ходили, ясно?

При этом у нее было такое лицо, будто Джейн специально отправилась туда, чтобы ей досадить.

– Но почему? – спросила Холли.

– По кочану.

Джейн не стала докапываться до причин. Скорее всего, их не было; просто ко всему, что делала Джейн, мать привыкла цепляться. Или представляла, как дочери закатят там дикую пьянку, какую устроила бы сама, попадись ей пустой дом.

Джейн проигнорировала запрет. Она вернулась в дом и ходила туда всю осень и весну, а потом и летом после выпускного. Иногда приводила с собой Эллисон, и они болтали вдали от чужих ушей. Но вскоре у Эллисон появился Крис, и Джейн все чаще оказывалась в доме в одиночестве. Она читала в тишине, сбегала от скандалов, смотрела на океан. Понимала, что дом ей не принадлежит, но почему-то чувствовала себя там на своем месте.

В сентябре она уехала из Мэна в колледж и на много лет забыла о лиловом доме. Не заглядывала туда, даже когда возвращалась домой на каникулы. Она вспомнила о нем, когда познакомилась с Дэвидом; ей стало любопытно, купил ли кто-то этот дом и стоит ли он на прежнем месте.

Джейн поступила в Уэслианский колледж в Коннектикуте и попала в зазеркалье, населенное людьми, которые с детства купались в деньгах. Она читала Джордж Элиот, Вирджинию Вульф и Шекспира, полюбила бурбон и красное вино и стала выпивать каждый вечер. Не как мать, конечно, – в отличие от матери, Джейн умела остановиться и не пускаться во все тяжкие. Чаще всего.

После колледжа она поступила в Йель, получила степень магистра и доктора философии. Сначала работала ассистенткой в Доме-музее Эмили Дикинсон в Амхерсте, потом младшим архивистом в отделе специальных коллекций Колледжа Уэллсли. В двадцать восемь получила работу мечты в Кембридже, в библиотеке Шлезингеров^[2] Института перспективных исследований Рэдклиффа при Гарвардском университете.

У Джейн были друзья, круг общения, но, как и прежде, она оставалась очень независимой. Предпочитала жить в крошечной студии, а не снимать квартиру с соседями. Ужинала все время одна, садилась за барную стойку и брала с собой книгу даже вечером в субботу. («Я бы никогда так не смогла», – отозвалась Эллисон, когда Джейн ей об этом рассказала.) Когда наконец накопила денег на путешествие по Франции и Испании, поехала тоже одна и радовалась, что не приходится ни с кем согласовывать планы, а можно смотреть и делать только то, что хочется ей самой.

В период с двадцати до тридцати она изредка бывала на свиданиях, но большинство проходили ужасно, и лишь количество выпитого делало их сносными. Пару раз Джейн просыпалась в постели с чужим человеком и не могла вспомнить, как там оказалась. Подобное поведение ее тревожило. Но она рассудила, что молода и свободна; большинство ее ровесников вели себя так же. Джейн ни разу не пропустила ни дня на работе, даже никогда не опаздывала. Похмелье не мешало ей выбираться на пробежку: каждое утро она пробегала пять километров. Это была ее лакмусовая бумажка: так Джейн понимала, что у нее все под контролем.

В двадцать семь у нее случились первые и единственные серьезные отношения с шеф-поваром Андре. Он был забавным и симпатичным, но рядом с ним Джейн ловила себя на мысли, что ведет себя в точности как мать. Это пугало. Больше всего на свете она боялась стать похожей на мать. Некоторые люди жили по принципу «как бы поступил Иисус», а Джейн в любой ситуации задавала себе вопрос: «Как бы не поступила моя мать?» Они с Андре сблизились после многочисленных текил и ночных посиделок в барах, но эта близость оказалась ложной. Через полгода после знакомства Джейн к нему переехала, хотя они постоянно ссорились. Еще через три месяца съехала. Во время прощального пьяного скандала Андре рыдал, а Джейн грозилась поджечь его детского плюшевого мишку.

После расставания она чувствовала себя уничтоженной. Она никогда не испытывала ничего подобного, и все же ситуация была ей хорошо знакома. Романтические отношения всегда вредили ее матери, жизнь той становилась хуже, чем прежде. Джейн решила, что безопаснее и благоразумнее всего не заводить отношений. Никогда даже не пробовать зайти в эту реку. Джейн нравилась себе сдержанной, собранной, неуязвимой. Она хотела быть такой всегда.

Ее планы нарушил Дэвид.

Они познакомились за несколько месяцев до ее тридцатилетия. Их свела Мелисса, начальница Джейн из библиотеки Шлезингеров. Джейн восхищалась Мелиссой и прислушивалась к ее мнению. Дэвид был ее близким другом, профессором экономики и на четыре года старше Джейн.

– Он классный, – сказала ей Мелисса накануне первого свидания. – Если бы меня это интересовало, он был бы одним из трех мужчин на этой планете, с кем я согласилась бы встречаться. Он добрый, у него есть чувство юмора, он бегает марафоны, любит детей… Джейн, он пироги печет! Серьезно, Джейн, он как Перл, только мужчина.

Перл и Мелисса жили вместе. Перл работала в соцсфере, отличалась трудолюбием и преданностью своему делу, при этом умела наслаждаться жизнью так, как мало кому удавалось. Каждый год они с Мелиссой устраивали грандиозную рождественскую вечеринку. У них был прекрасный дом в районе Джамайка-Плейн. Не показушно-роскошный, а теплый, уютный и практичный. Было видно, что в доме живут счастливые люди.

– Только будь с ним нежнее, – предупредила Мелисса. – Дэвиду пришлось нелегко. Бывшая жена ему изменяла. Обманывала его много лет. Он знал, но притворялся, что ничего не замечает. А потом все обрушилось. Это был кошмар.

– Бедняга, – сказала Джейн, а сама подумала: «Ну вот блин, порченый товар».

Дэвид оказался в точности таким, как описывала Мелисса. И вдобавок очень красивым. Вылитый Роберт Редфорд из «Какими мы были»: мечтательная улыбка, взъерошенная белокурая шевелюра. Он действительно казался находкой, и Джейн льстило, что Мелисса решила, будто они подходят друг другу. Но синдром самозванца не давал ей покоя: ей чудилось, что она обманывает их обоих, что порченый товар – она сама, и рано или поздно Дэвид это поймет.

С первой минуты знакомства они почти не расставались: занимались сексом, гуляли по Чарльз-стрит и разговаривали по несколько часов подряд. В квартире Дэвида всю стену от пола до потолка занимали книжные полки; на них не было ни одного просвета. Джейн нравилось читать надписи на корешках: ей казалось, так она узнает Дэвида лучше. Иногда Джейн становилось любопытно, какие из этих книг принадлежали его бывшей жене. В ней проснулась иррациональная ревность к женщине, которую она никогда не видела, ведь та когда-то с ним жила. Вместе с тем она была благодарна ей за то, что она отпустила Дэвида.

По субботам Джейн с Дэвидом не вставали с кровати до четырех дня, пока не начинали умирать с голоду. Тогда они шли во французское бистро и брали чизбургеры, шоколадный торт и бутылку вина, будто планировали наесться впрок и уйти на зимовку. Джейн оглядывалась и видела женатые пары, которые не разговаривали друг с другом и пялились в телефоны, скандалящих родителей малышей, парочки на первом свидании, которым явно было неловко вместе. Ей было их жаль. Джейн хотелось думать, что никто из них никогда не испытывал такого взаимопонимания, как они с Дэвидом. Возможно, никто на планете никогда не встречал такую идеальную пару.

Через три месяца после знакомства Дэвид захотел, чтобы на День благодарения она пригласила его домой и познакомила с семьей. Джейн предложила несколько альтернативных вариантов – отметить День благодарения на Карибах или в Нью-Йорке, – но Дэвид настаивал. Наконец Джейн согласилась, а он испек тыквенный пирог, чтобы она не передумала в последний момент.

Всю дорогу до Мэна в голове крутилась мысль: «Теперь он поймет, кто ты такая».

Пока они стояли в пробках, Джейн рассказала ему о прошлых Днях благодарения.

Однажды, когда они с Холли были совсем маленькими, пьяная мать вырубилась на диване еще в полдень; они украсили ее боа из перьев и стикерами с блестками и стали фотографировать на одноразовый фотоаппарат. Бабушка увидела и велела прекратить.

В другой год мать поругалась со своим парнем-неудачником, пока они смотрели парад по телевизору. Парень встал и сказал, что идет в туалет, а на самом деле ушел навсегда и забрал с собой индейку вместе с противнем. Больше они его не видели. Остаток дня мать пролежала в кровати, а Джейн с Холли подогрели замороженные вафли в тостере, ели их с картофельным пюре и смотрели «Роковое влечение»^[3]. («Самое подходящее кино для Дня благодарения», – прокомментировал Дэвид.)

Потом два года, но не подряд – в выпускном классе и на последнем курсе, – мать была в рехабе, а Джейн праздновала День благодарения у Эллисон и там впервые воочию увидела оживший праздник из рекламных роликов: у родителей Эллисон все было по классике.

На следующее Рождество в рехаб уехала Холли. Ее сыну Джейсону тогда было три года. Джейн не понимала, почему такое всегда происходит на праздники, но, поскольку Джейсон тогда еще не очень соображал, они просто выбрали день в начале января, когда Холли вернулась из рехаба, и притворились, что это Рождество. Холли увидела валявшуюся на помойке соседскую елку, схватила ее и затащила в дом.

Тогда Джейн было совсем не смешно. Но она научилась описывать такие ситуации с юмором.

Джейн пыталась предостеречь Дэвида, подготовить его к ужасам и унижениям, которые могли поджидать в доме ее матери. Она только раз приводила парня домой – своего бывшего, Андре; когда они подъехали к дому, мать с сестрой стояли на подъездной дорожке в купальниках и ошкуривали старый комод. «Посмотри-ка на этих плейбоевских зайчиков», – сказал Андре. Он не знал, что это ее дом. Дальше все покатилось по наклонной.

Джейн привыкла считать мать и бабушку полными противоположностями. Бабушка овдовела в тридцать пять и больше никогда не ходила на свидания – по крайней мере, Джейн об этом не слышала. Она не пила. До самой ее смерти Джейн и Холли проводили у нее каждое лето; бабушка заставляла их есть овощи, вовремя ложиться спать, молиться перед сном и ходить в церковь по воскресеньям. Она заботилась о детях как положено и так, как им этого хотелось. Была надежной, спокойной, своих желаний у нее не имелось. Джейн жалела, что она умерла и не могла познакомиться с Дэвидом, чтобы тот увидел, что ее семья не сплошь ущербная.

Но знакомство прошло лучше, чем она ожидала.

Мать и сестра вели себя на удивление адекватно. К тому времени Холли тоже занялась перепродажей хлама; постепенно бизнес переместился в онлайн, мать с сестрой все реже ездили по гаражкам и почти перестали выходить из дома. Холли нарисовала логотип и визитные карточки. Сайт назывался «Мусорные сокровища».

(«Нельзя же просто сказать: мы продаем мусор», – заметила Джейн в разговоре с Эллисон.)

За годы ее отсутствия дом и двор еще больше наводнились хламом. Но к их с Дэвидом приезду мать впервые убрала лежавшие под брезентом горы. Небось свалила все в огромную кучу в гараже, но все же. Джейн даже растрогалась, что они постарались.

Дэвид был приветлив и вежлив, как всегда. Сделал вид, что не заметил мусорное ведро с пустыми бутылками, хламовничество матери и их с Холли периодические перепалки. Похвалил подливу из банки, а позже, когда Джейн его этим поддразнила, поклялся, что ему на самом деле понравилось.

Мать пыталась его обаять, но не флиртовала, как обычно. Все выпили слишком много вина, даже Дэвид, но никаких эксцессов не последовало. Джейсону исполнилось одиннадцать, он обожал баскетбол. Оказалось, что Дэвид в старших классах играл в баскетбольной команде. Оба болели за «Бостон Селтикс». За ужином они разговорились об игроках и статистике, а наутро вышли на дорожку и побросали мяч в кольцо. Джейсон улыбался, а Джейн, мать и Холли были счастливы, потому что все души не чаяли в единственном ребенке в семье.

– Красиво. – Дэвид провел рукой по деревянной табличке у входа. Давным-давно кто-то написал их фамилию – Флэнаган – на куске дерева, выброшенном на берег. Сколько Джейн себя помнила, табличка всегда висела у дома. Ей было приятно, что Дэвид ее заметил.

Вечером пришли Эллисон с Крисом и новорожденным малышом. Встреча с подругой компенсировала стресс от общения с матерью. Крис работал управляющим дорогим рестораном в городе, а за ужином в День благодарения родители Эллисон сообщили, что через пару лет планируют выйти на пенсию и передать гостиницу дочери и зятю.