– Маша, на самом деле я не считаю тебя сволочью. – Таниша у нас девушка сентиментальная. Хорошая подруга. Всегда готова пойти на уступки. Хотела бы я быть как она.

– И ты меня прости, Ниш. Давай перезагрузимся. В нынешней ситуации твое положение не такое уж плохое. Если они пытаются тебя взломать, значит, еще не взломали. Плюс к тому, нет стопроцентной уверенности, что тебя ломают именно копы. Может, действует кто-то из подрядчиков, мечтающих отхватить жирный куш.

– И чем же это лучше?

– Тем, что у них нет ордера, поэтому они вынуждены действовать осторожнее, чтобы не попасться, а значит, будут менее агрессивны. По-моему, тебе надо поднять как можно больше шума. Другие варианты действий – либо игнорировать их и усилить меры безопасности, либо попытаться их перехитрить: впустить в свой гаджет, потом скормить им ложную информацию. Но, я думаю, на это у тебя не хватит хитрости.

– Ага, спасибо.

– Это комплимент. Хитрость не то же самое, что ум. Чтобы поддерживать игру, ты должна не сделать ни единой ошибки, а их задача – поймать тебя хоть на одной ошибке. Но если ты выйдешь на публику и поднимешь шум, то люди, такие же, как ты, станут осторожнее в своих делах, и тебе это пойдет только на пользу. Потому что если они не смогут добраться до тебя, то следующим этапом начнут подкапываться к тем, с кем ты разговаривала, и перехватывать сообщения, которыми они обменивались с тобой.

– И что дальше?

– Что именно?

– Я подниму шум, и что случится потом?

– Потом, скорее всего, на тебя выйдут академические аналитики по информационной безопасности, и в этом нет ничего страшного. Если к тебе обратятся из Канадской исследовательской лаборатории, выложи им все, что знаешь, они там в Торонтском университете свое дело хорошо понимают. Тебя будут и дальше взламывать злоумышленники, от этого никуда не деться. Возможно, кто-то из взломщиков примет твои разоблачения на свой личный счет, но тебя это не должно волновать – какое тебе дело до душевных обид военных преступников? – Мне вспомнились некоторые из моих бывших коллег и все те пакости, на которые они были готовы пойти, если считали себя оскорбленными. – Ну ладно, личные обиды могут немного усложнить ситуацию, но, Ниш, ты и так уже крепко завязла.

– Умеешь ты вселять энтузиазм.

– Мы теперь в одной лодке. Я завязла, ты завязла, все, кого мы знаем, тоже завязли. По крайней мере, мы знаем это и пытаемся повернуть нашу утлую лодчонку прочь от водопада.

– Ты что, пьяна?

Я прокрутила в памяти все, что наговорила. Мои полочки рушились одна за другой. Кажется, я здорово переутомилась и распсиховалась.

– Просто копаюсь в своих проблемах. Прости, Ниш, это было некрасиво. Не так уж ты сильно завязла, разве что одним коготком. И завязла ты только потому, что кто-то считает тебя угрозой и боится. Значит, ты поступаешь правильно? – Вопреки моей воле это прозвучало как вопрос, потому что в моей сфере деятельности это выглядело совсем иначе: если кто-то знает о тебе достаточно много, чтобы бояться тебя, значит, ты делаешь что-то не то и смертельно рискуешь. – Серьезно, прости меня.

– Да. И ты меня прости. Но я совсем не раскаиваюсь, что пытаюсь хоть как-то действовать. – Кажется, она хотела меня уколоть, потому что в последнее время я если и действовала, то явно не так, как надо. Мне вспомнилась Кристина и ее дружная команда.

– Ниш, я рада, что ты действуешь. Может быть, приеду и присоединюсь.

Ее голос смягчился.

– Сама знаешь, я буду очень рада. Маша, я скучаю по тебе. Мы все скучаем.

Я положила это на полочку до лучших времен.

– Я тоже по вам всем скучаю. Знаешь, я собиралась в скором времени вернуться в США…

– Остановишься у меня.

– Это приглашение?

– Со мной тебе не нужны никакие приглашения. Не знаю, чем ты занимаешься там, но здесь ты бы нам очень пригодилась. – Она громко сглотнула подступивший к горлу комок – раз, другой. – Тут у нас становится все хуже. Не шучу. Каждый раз кажется, что напряжение доходит до такой точки, когда вот-вот все сломается, но оно не ломается, а растягивается, и нас всех еще немного пригибают. И если кто-то где-то затевает бой, то вскоре мы слышим, что этого человека арестовали за какую-нибудь ерунду, и тогда у всех остальных желание воевать чуть-чуть угасает. Никто не знает, где правда, где ложь, каждый может оказаться информатором или провокатором. Ты знаешь, как все это устроено, и могла бы помочь нам разобраться.

Кристина и ее друзья. Мои полочки гнутся и хрустят.

– Ниш, знать – это недостаточно. Поверь. Дело в том, что они превосходят вас и по оснащению, и по охвату, и по ресурсам. И никакая волшебная интернет-пыльца, рассыпанная по вашему политическому движению, не изменит этой фундаментальной истины.

И опять эта напряженная, давящая тишина. Она затянулась так надолго, что я взглянула на экран телефона – не сорвался ли звонок.

– Алло!

– Маша, я здесь.

– Не хочу тебя расстраивать…

Она презрительно фыркнула, воскресив призрак прошлого из моих подростковых лет.

– Тогда что ты нам посоветуешь? Как организовать сопротивление? Работать на пишущих машинках и гонять туда-сюда курьеров?

– Не говори глупостей. Курьеров легко перехватить, а хорошая камера может с большого расстояния сфотографировать ваш печатный текст.

– Да, я и сама догадалась. Тогда что же нам делать?

Вот на этом наш разговор всегда и заканчивался. Мы много лет повторяли его на разные лады и однажды разругались так сильно, что не общались целый год.

– Ниш, хоть я и не знаю, как решить твою проблему, зато могу сказать, что твое решение не принесет никакой пользы. Если я и не знаю, отчего у тебя болит голова, то все равно понимаю, что битье головой о стенку не вариант. – А про себя думала: мне только не хватало нянькаться с еще одной компанией идеалистов, стремящихся загубить собственную жизнь.

– Я уже слышала от тебя это и скажу, что думаю: все это чушь. Все перемены в мире были сделаны руками людей, старающихся что-то изменить. И даже безнадежные попытки иногда заканчивались успехом. Не знаю, каким образом наша маленькая рабочая группа и наши протесты смогут изменить мир в лучшую сторону, но понимаю: если ничего не делать, то ничего и не добьемся. Да, велик шанс, что мы проиграем, однако кто сказал, что мы не сможем победить?

У тех, кто хорошо научился раскладывать по полочкам, бывают мгновения, когда ты вроде как выходишь за пределы своего тела и смотришь, как оно реагирует на происходящее. Словно издалека, я заметила, как при словах «велик шанс, что мы проиграем, однако кто сказал, что мы не сможем победить?» во мне вспыхнула надежда, захотелось скорее помчаться домой, к Танише, и взойти с ней на баррикады; в то же время руки зачесались встряхнуть ее за плечи и спросить: «Когда ты говоришь “велик шанс, что мы проиграем”, ты не думаешь о том, что тебя могут избить, бросить в тюрьму или даже убить?»

И эта вторая, опасливая моя сторона оказалась намного сильнее. Она выплеснула в кровь потоки адреналина, от которого затряслись руки. Мне представилось, как Танишу бьют по лицу баллоном слезоточивого газа и выбивают глаз, а я стою рядом с ней, поддерживаю ее обмякшее окровавленное тело, и из моих опухших век потоками струятся слезы. Словно издалека я услышала в обшарпанном гостиничном номере сдавленные хрипы и поняла, что это мое учащенное дыхание.

И точно так же, как я видела себя со стороны, откуда-то издалека за этим нашим разговором следил компьютер. Может быть, ни ее, ни меня еще не взломали и оператор этого компьютера видел лишь, что я разговариваю с Танишей, а она со мной, две подруги, которых не связывает ничего, кроме нескольких лет вместе. А может, он получил полный доступ к каждому слову, каждому вздоху, скачивает информацию с наших камер и микрофонов, украдкой обшаривает наши файловые системы в поисках сохраненных персональных данных, логинов и паролей.

К этой мысли я давно привыкла, находясь по обе стороны невидимого фронта, и прекрасно знала: единственный способ не сойти с ума – жить так, словно ничего этого нет. Словно телефоны предназначены всего лишь для разговоров с друзьями, а не для того, чтобы неведомый незнакомец следил за каждым твоим шагом и словом. Надо жить в вечном притворстве, потому что иначе ты озлобишься, будешь терзаться паранойей и испортишь жизнь своим друзьям.

– Да, Ниш, ты права. – Голос нормального человека. Успокаивающий. – Я рада, что ты ведешь этот бой. Ты моя героиня. Я серьезно. – Нормальные, разумные слова. И, сказав их, я стала нормальным, хорошим человеком. – Возможно, я скоро приеду в Калифорнию. Буду рада встретиться с тобой. Береги себя, хорошо?

– Хорошо, Маша. И ты тоже. Мы тут все по-прежнему твои друзья. Мы тебя любим. И если у тебя что-то случится, мы всегда поможем, только позови.

Однажды я уже проделала это – нагрузила их своими проблемами и бросила выпутываться в одиночку, а сама совершила глупость из серии «кто сказал, что мы не можем победить»: попыталась сбежать из шпионского триллера, прихватив с собой Маркуса Яллоу в качестве страховки (каковую задачу он провалил). Танише и Бекки в тот раз удалось выпутаться, но моей заслуги в этом нет. Чистое везение. Для них все могло бы кончиться гораздо хуже. И если бы компьютер, подслушивавший нас, знал об этом, он бы уделил нашему разговору гораздо больше внимания: прогулялся бы по нашим социальным графам, выискивая, кого добавить в список для «целенаправленной слежки». И тогда каждый байт, отправленный этими людьми, и зашифрованный, и открытый, тщательно перехватывался бы и уходил на вечное хранение. Открытый текст может использоваться как подсказка для шифровок, так как беседы по обе стороны черного ящика позволяют догадаться, что происходит внутри (я пишу вам письмо, спрашивая, нет ли у вас знакомого хорошего юриста, вы проводите с этим юристом надежно зашифрованные переговоры, потом пишете мне ответ и предлагаете связаться с вашим другом юристом – легко догадаться, что в ящике лежат зашифрованные письма, в которых вы спрашиваете юриста, найдет ли он время для меня). Затем, велика вероятность, что в использованном нами шифре есть незамеченный изъян, рано или поздно этот изъян будет обнаружен, и крышка нашего черного ящика распахнется.

Я опять иду вразнос. Слишком глубоко погрузилась в свою паранойю.

– Спасибо, Таниша, – сказала я и вдруг выпалила: – Я тебя люблю. – Такие вещи я говорю совсем не часто и не собиралась произносить сейчас.

Механическая тишина стала невыносимой. Подмышки вдруг намокли.

– И я тебя, Маша. Мы все тебя любим.

– Пока. – А что еще тут скажешь?

– Пока.

Я еще долго прижимала к уху молчащий телефон, наслаждаясь теплом, которое он вырабатывал, шифруя и дешифруя наш разговор. В гостиничном номере вдруг повеяло холодом.

Я поймала себя на том, что сижу затаив дыхание. Глубоко вздохнула. Отложила телефон и набрала полную грудь воздуха.

Дзынь.

Новое сообщение. От Ильзы.

> Береги себя.

Я выронила телефон. Сообщение не случайно пришло именно в этот самый миг. Ильза давала мне понять, что таинственные соглядатаи мне не померещились. Она знала о них из первых рук, а это означало, что либо «КЗОФ» следил за мной по своим собственным причинам (я могла нанести компании большой репутационный ущерб), либо их об этом кто-то попросил. Возможно, самому «КЗОФу» нет дела до моей болтовни, но кто-нибудь из клиентов решил убедиться, что я ничего не разболтаю о методах их слежки за своими диссидентами.

Опять дзынь. Я не хотела брать трубку, но невольно бросила взгляд на экран. Сообщение пришло в зашифрованный мессенджер, которым я пользовалась в «КЗОФе», с логином, не привязанным к моему телефонному номеру.

> Будь осторожна, и сможешь позаботиться о друзьях, не подставляя себя.

Знала ли Ильза, о чем мы говорили с Танишей? Пряталась внутри моего телефона? Или просто предупреждала наугад? А может быть, она быстро пробила Танишу по базам данных, поняла, в какой трясине та завязла, и вычислила, что Таниша обратилась ко мне за советом по оперативной маскировке? Подобный анализ – прикинуть, кому что известно, откуда они это знают и что еще сумеют выяснить в ближайшее время, – сделал меня звездой всех операций, проводимых Кэрри Джонстон. С тех пор я по привычке пользовалась этим методом, размышляя над перипетиями собственной жизни, и, если бы не моя привычка раскладывать все по полочкам, я бы не вылезала из мандража.^[13]

Учитесь строить полочки!

Я не ответила Ильзе, но и блокировать ее не стала, потому что это хоть и принесло бы мне моральное удовлетворение, но не помогло бы вычислить ее следующий ход и придумать ответ. На самом деле Ильза не хотела мне ничего плохого, лишь стремилась гарантировать мое молчание. Разумеется, она не станет покупать это молчание, потому что в таком случае пришлось бы наградить меня за мои выходки, а на это она не пойдет из принципа.

Ильза, вероятно, считает, что повела себя по-дружески и оказала мне услугу. Потому что вот такой уж она человек и такие у нее понятия об услугах. И у меня тоже.

Внезапно на меня навалилась усталость. В глаза словно насыпали песка. Я встала выпить воды – все стаканы в ванной были грязные, а вода еле текла, и я добрую минуту, не меньше, ополаскивала и наполняла его. Руки-ноги отозвались острой болью.

Надо выспаться. Перелет из Москвы в Сан-Франциско длится четырнадцать часов. Успею поужинать, посмотреть кино, поудобнее устроиться на раскладном сиденье, и останется еще целых девять часов.