Павел Николаевич, – наконец-то решился я задать профессору мучавший меня вопрос. Мы лежали, укутавшись в полог, заменивший нам накомарник, недалеко от костра. – Посвятите бедного арестанта в планы нашего руководства.

–

Я думаю, что для вашего же благополучия этого делать не стоит, – немного смущаясь, что вынужден отказать, вымолвил профессор.

–

Если вы считаете наше нынешнее существование благополучием, то я София Ротару, – усмехнулся я.

– О чём это вы? – удивился профессор.

–

Я о том, что хуже, чем есть, уже не будет. А жить и мучиться в неведении – это ещё большая мука. Я ведь уже догадался, что никакая мы не изыскательская партия, а шайка авантюристов на большой дороге.

–

Молодости свойственен максимализм, – вздохнул профессор. – Мы не авантюристы, молодой человек, мы вроде… археологов. – И будто убеждая самого себя, добавил: – Да-с, археологи.

– Вы-то сами в это верите?

–

Человек должен во что-то верить, иначе наша жизнь потеряет всяческий смысл, – будто бы оправдываясь, вымолвил он.

– И что же мы ищем?

– Клад, – шёпот профессора стал еле слышен.

–

Пиастры, пиастры, – играя в недоверчивого простачка, подзадорил я учёного.

–

Вы можете смеяться, но это действительно так, – шёпот Павла Николаевича стал несколько обиженным.

–

Откуда в этих нехоженых, диких местах могут быть клады?

–

Вы забыли все мои рассказы, – в голосе профессора послышалась укоризна. – Я ведь вам говорил, что некогда здесь бурлила жизнь и кипели страсти.

–

Чжурчжэни? – мой голос от волнения стал хриплым, хотя я уже догадался, что услышу в ответ.

И учёный начал рассказ. Он не замечал моего волнения, не слышал нудного писка комаров, он был там, в том далёком и незнакомом для меня времени. И стало неважно, что поиски сокровищ были государственной тайной. Ведь учёные, впервые наблюдая за ядерной реакцией, не думали о том, что их открытие несёт смерть. В тот момент им был важен сам процесс.

–

Под ударами татаро-монгольских туменов чжурч- жэнские отряды медленно скатывались в низовья Амура. В устье протоки Сий, на острове Ядасен и, возможно, на месте стойбища Джуен возвышались их крепости – последние бастионы гибнущей империи. Сюда заблаговременно свозилась императорская казна. И поверьте старому профессору на слово, им было что возить. Восемь лет назад мне в руки попал один очень прелюбопытный манускрипт. Сопоставляя его с другими документами и старыми картами, я пришёл к выводу, что в районе озера Болонь последние воины гибнущей империи укрыли сокровища. Естественно, что спрятаны они не в одном месте. Но мне удалось выйти на след одного из этих схронов.

Шёпот профессора проникал в мозг и наполнял всё моё существо некой эйфорией. В затуманенном сознании слышалось лошадиное ржание, звон мечей и предсмертные крики воинов. В моём сознании просыпалось что-то неведомое, но я не мог понять что. В какие-то мгновения я даже сам мог сказать, где спрятаны эти злосчастные сокровища.

–

Эти сведения каким-то образом стали известны компетентным органам, – между тем продолжал Павел Николаевич. – Кто-то очень заинтересовался моими исследованиями. Так я стал врагом народа, приговор, статья пятьдесят восемь, срок, и вот я здесь.

– Ну и дела, – только и смог вымолвить я.

–

Уже давно, молодой человек, я ничему не удивляюсь, – скорбно вздохнул профессор. – С уходом в небытие империи Российской власть имущие напрочь забыли, что такое элементарная порядочность и честь.

–

Ну, здесь-то я с вами готов поспорить, профессор. Держиморд и хамов хватало и в царские времена, – не выдержал я.

–

Вы совершенно правы, Андрюша, – легко согласился Павел Николаевич. – Возможно, во мне говорит ностальгия, но тюрем тогда было меньше.

Я не стал спорить, потому что не знал, в какие времена было меньше тюрем, да и в свете последующих событий, о которых я расскажу позже, моё отношение к непогрешимости социалистического строя весьма пошатнулось.

Бодрствующий охранник подбросил в костёр веток и сырой травы. Дымовая завеса вновь отогнала от нас надоедливый гнус.

–

Скажите, Павел Николаевич, а с какого боку припёку в этом деле Щусь? – поинтересовался я.

–

Как с какого? Ведь перед отправкой на Дальний Восток я имел беседу с самим Ежовым. Нарком недвусмысленно намекнул, что если мы не найдём клад, то расстрел будет для меня манной небесной. Но перед этим он позаботится о моих родственниках.

– Вот сволочь! – не сдержался я.

–

И в этом деле он уже преуспел, по наговору, на следующий день после свадьбы, угодил в «Кресты» мой зять, секретарь партийной организации одного весьма солидного научного учреждения. Проделано всё это было с ужасающей жестокостью и цинизмом.

–

Ну, тут-то всё ясно, – горько усмехнулся я. – И повыше секретарей запросто садят.

–

Ведь Наташенька у нас поздний ребёнок. Покойная Елизавета Александровна души в ней не чаяла и перед смертью умоляла меня позаботиться о её будущем. Вот я и позаботился, – сокрушённо вздохнул старик.

–

Бросьте, Павел Николаевич, – успокаивающе произнёс я, – уж вашей-то вины здесь совершенно нет.

–

Не скажите, Андрюша, если бы не моя работа над историей чжурчжэней, то всё бы было иначе.

Я промолчал. Да и как я мог успокоить горем убитого отца. Тем более что я знал об уготованном нам будущем. А из этого следует, что после зачистки будут уничтожены все вольные или невольные свидетели этого дела. Никого не минует сия горькая чаша. В то же время я подумал о подслушанном у дверей «хозяина» зоны разговоре. Неужели эти ребята за спиной у самого главного инквизитора затеяли свою игру? В таком случае им не стоит завидовать, их будущее виделось мне вполне определённо – его у них не было.

–

Павел Николаевич, – нарушил я затянувшуюся паузу, – а ведь нам уже выдали билет в один конец.

– ???

В ответ на откровенность профессора я решил рассказать ему о подслушанном разговоре. Выслушав меня, Павел Николаевич грустно усмехнулся:

–

Вам может показаться странным, но за последнее время я так привык к человеческой подлости, что ваше известие не повергло меня в шок.

–

И что? – глупо спросил я, ожидавший от профессора более бурной реакции.

–

Я выпью свою чашу, – просто ответил старик. – Поверьте мне, оно того стоит.

–

Увидеть сокровища чжурчжэней и умереть, – усмехнулся я, перефразировав известное изречение.

–

Не только. Возможно, вампиры насытятся моей кровью и оставят в покое моих близких.

–

Не думаю, – не стал я обнадёживать профессора. – У вампира под именем «алчность» очень зверский аппетит, и если сокровища покинут своё убежище, то крови прольётся неисчислимое количество.

Я удивился тому, с какой уверенностью были произнесены эти слова. Словно их говорил не человек из двадцатого века, а прожженный авантюрист-кладоискатель, твёрдо понимающий всю опасность нахождения рядом с неисчислимыми богатствами.

–

Но ведь моя Наточка, она совсем дитя, ей-то за что всё это? – голос Павла Николаевича предательски дрогнул.

–

Вы ведь историк и прекрасно понимаете, что в любом деле число безвинно пострадавших на порядок превышает количество пострадавших справедливо.

–

Зачем вы так? – лицо профессора передёрнула мучительная судорога.

–

Затем что не надо жертвенно складывать свою голову на алтарь. Этого никто не оценит.

–

Вы предлагаете бороться? Но, Боже мой, что мы можем?

–

Поживём, увидим. Главное чтобы вы психологически были готовы к борьбе. Поверьте мне, это многого стоит.

Боженко ничего не ответил. Я не стал нарушать наступившей тишины. Лишь костёр трещал волокнами сырой лиственницы и стрелял в непроглядную темень смолянистыми снопами искр. И если бы не раскачивающийся у костра силуэт с торчащим из-за спины ружейным стволом, то ситуацию можно было бы назвать идеалистической.

На следующий день, едва взошло солнце, наш отряд, погрузившись на оба бату, непрерывно орудуя шестами, стоически преодолевал отмели и перекаты обмелевшей реки.

Я изредка поглядывал на задумчивого профессора. По всей вероятности, вчерашний разговор задел его за живое. Ну что ж, подумать бывает иногда не лишним.

–

Всё же почему ты решил, что именно эта река, а не Харпи или не какая-нибудь другая, – словно продолжая недавний разговор, вполголоса допытывался у профессора Щусь.

Хотя шум перекатов стремительной горной реки поглощал негромкие звуки, я напряжённо прислушался. Кое-что мне удавалось услышать, кое-что приходилось додумывать.

–

Всё очень просто, – ответил Павел Николаевич, и в его голосе сквозила такая уверенность, что ему хотелось верить, – у местных жителей велика вера в потусторонние силы. В многочисленных своих богов, в злых и добрых духов. Вы заметили, что все переселённые в Джуен аборигены проживали по берегам рек Харпи и иже с ней, и ни одно стойбище не располагалось на Сюмнюре и Алюре?

– И что из того?

–

Я много разговаривал с местными стариками и все как один утверждают, что ещё их предки настоятельно не рекомендовали им селиться в тех местах, так как они прокляты богами и являются обителью злых духов, – голос профессора стал ликующе торжественным от своего открытия, и я уже догадался, к чему он клонит. Мне стало не по себе, словно Павел Николаевич проник не только в тайну хитроумных чжурчжэней, но и в мою.

Но, до старлея Щуся пока не доходило:

–

Каким образом всё это относится к нашему делу? – он не скрывал своего раздражения.

–

А таким, что кто-то, что-то укрыв там, распространил слухи о проклятой долине злых духов.

–

Тише ты! – зашипел Щусь, настороженно оглядываясь по сторонам.

Моей заинтересованности он не заметил, так как я, преодолевая очередной перекат, самозабвенно орудовал шестом.

–

Теперь вы понимаете, что охраняло то, что мы ищем? – не обратив внимания на шикание старлея, закончил профессор.

Щусь понятливо мотнул головой, а мне стало грустно и обидно за того паренька, который давным-давно нёс ответственность за сохранность императорской казны. Его план, работавший на протяжении многих веков, оказался на грани провала.

Лодка резко качнулась, и чувство самосохранения заставило меня пригнуться вниз. Как всегда, на протяжении последнего времени, это чувство спасло меня от беды. Я находился на корме спиной вперёд и своим шестом придавал лодке значительное ускорение. Однако кто-то из моих напарников, стоящих по бортам, то ли специально, то ли случайно оттолкнулся так, что торчащий из залома, словно пика сук прошёл между Щусем и профессором и едва не воткнулся в меня.

Я посмотрел на членов экипажа. Ясный взгляд каждого из них говорил о беспредельной честности и сочувствии. «Не бойся, не проси, не верь» – эту арестантскую истину ещё никто не отменял, поэтому я им не поверил, однако отметил, что из той четвёрки, что спала рядом со мной во время покушения на берегу у стойбища Джуен, отсутствует Бацилла. Круг подозреваемых продолжал медленно сужаться. Конечно, хотелось бы, что бы он сужался не в результате очередных покушений, но тут я был бессилен.

–

Вы что, сволочи, делаете? – выкрикнул побледневший от страха старлей и от души заехал кулаком в ухо ближайшему к нему зэку. Этим «счастливчиком» оказался Убогий.

Если бы Щусь видел сверкнувшие ненавистью глаза Убогого, то наверняка бы принял дополнительные меры личной безопасности. Такой взгляд – это затаённая месть, от которой пощады не жди.

– Причаливай к берегу! – не успокоился на достигнутом старлей.

На берегу Щусь произвёл частичную рокировку экипажей, и мы продолжили путь. Если бы он знал, кто является причиной его недавно перенесённого страха, то, вероятнее всего, убрал бы из экипажа меня. В дальнейшем всё прошло без эксцессов и приключений, вероятно, неизвестный злоумышленник решил перенести «разбор полётов» на час «икс».

Через трое суток мы добрались до отрогов гор, в моё время в простонародье называемых «Синие сопки». Нависающие над водой скалы внушали дикий первобытный страх перед могуществом сил природы. Помнится, в далёкой, или, будет вернее сказать, ещё не наступившей молодости, я вместе с братьями впервые попал сюда на рыбалку. Вид скал сразу разбудил во мне необъяснимую тревогу и волнение. И в этот раз я ощущал нечто подобное, а внезапно возникшее чувство, что скоро всё закончится, заставляло меня быть настороже. Непонятная аура, витавшая над этими местами, встревожила и моих попутчиков. Я увидел их бегающие глаза и испуганные взгляды, бросаемые по сторонам.

Наконец Боженко что-то вполголоса проговорил старлею и тот отдал команду остановиться. Затем последовала новая команда – обосновывать на этом месте долгосрочную стоянку.

«Вот и прибыли», – с некоторым облегчением подумал я. Мне уже надоело выпутываться из клубка интриг. Поэтому все дальнейшие события воспринимались мною как избавление от накопившихся забот. И как говаривал один мой товарищ, проблемы мы будем решать по мере их поступления.

В течение третьей недели мы вели поиски некоего места, которое, по одному ему известным приметам, должен определить профессор Боженко. Щусь стал в открытую угрожать несчастному учёному всяческими карами. Среди поднадзорного элемента назревал бунт.

Я забыл сказать о том, что в одну из ночей наш бивак посетили лохматые гости, и мы остались почти без продуктов. Медведи основательно прошлись по нашим запасам. Стоявший на посту солдатик был физически унижен старшим лейтенантом, но вернуть наши продукты это не помогло.

Нас здорово выручал нанайский Чингачгук Фёдор, иногда добывая к столу свежее мясо. Но этого было мало. Хотя сентябрь и выдался солнечным, но уже следовало думать и об обратной дороге, ведь тёплых вещей при нас не было.

Раннее сентябрьское утро тысяча девятьсот тридцать третьего года ничем не отличалось от прочих с прохладным туманом таёжных рассветов. Позавтракав на скорую руку, мы отправились рыть шурфы. Команда под руководством старшего лейтенанта Щуся осталась на южном склоне, мы же с профессором и одним конвоиром отправились к северному.

По дороге я вспоминал сон. Видение было настолько реалистичным, что мне становилось страшно, будто всё происходило на самом деле.

Нахмурившееся с утра небо днём разродилось мелким противным дождём. Я и ещё два зэка, работавших под началом Павла Николаевича, спрятались за каменными глыбами, и ждали, когда догорит подпаленный фитиль и раздастся взрыв.

Если верить увиденному во сне, то сейчас взрыв откроет вход в пещеру, в которую, как это ни покажется странным, я сам спрятал сокровища.

– Как ты думаешь, мы сюда ещё вернёмся? – спрашивала меня ослепительная восточная красавица из ночного сновидения.

– Обязательно, а иначе зачем всё это?

Одетая в золочёные воинские доспехи, девушка улыбнулась и прислонилась щекой к моей руке. Чтобы заглянуть ей в глаза, мне пришлось нагибаться.

– Ты думаешь, Великая империя возродится?

– Я думаю, что мы с тобой возродим её, – я наклонился, а девушка приподнялась на носочках и мы замерли в долгом поцелуе.

– Рваный, гадом буду, ты фитиль ни хрена не подпалил, – раздался недовольный голос Хряка.

Я посмотрел на лежащих рядом со мной зэков.

– Не волосися, парнокопытный! Видишь, дымок вьётся, – последовал насмешливый ответ. – Фитиль сырой, вот и тлеет медленно, но если имеешь жгучее желание, сбегай проверь.

– Это чё, ты в натуре с меня приколы снимаешь? – переварив услышанное, возмутился Хряк. – Какой я тебе парнокопытный?

– Ну, ты же на своё погоняло откликаешься? Ну вот, а кто такой есть хряк? – проговорил Рваный и, в ответ на последовавшее молчание, подвёл итог: – Хряк есть парнокопытное свинского обличья.

– Ах ты, сучоныш!..

Раздавшийся взрыв не дал Хряку закончить ответную речь.

Когда поднятые взрывом комья земли, камни рассыпались по склону, а пыль улеглась, мы вскочили и бросились к скале. Перед нашими взорами предстал провал. Раскрыв рты, все стабунились у открывшегося входа в пещеру. Я отошёл в сторону, потому что знал, что мы обнаружим, как только проникнем внутрь. И это знание меня меня основательно пугало.

– Т-твою мать! – выразил общее состояние Рваный и, отбросив в сторону кайло, шагнул к пещере.

– Нельзя! – опомнившись, закричал профессор.

– Да иди ты! – отмахнулся зэк.

– Товарищ солдат, не разрешайте входить внутрь, – закричал Павел Николаевич, забыв от волнения о том, что он, как враг народа, не имеет права говорить слово «товарищ» обращаясь к представителю этого народа.

– Назад! – передёрнув затвор карабина, прохрипел охранник и сделал несколько шагов вперед.

– Хр-рясь! – раздался неприятный звук проламываемого черепа.

Это Хряк, оказавшись за спиной неосторожного конвоира, опустил своё кайло ему на затылок. Затем, отбросив в сторону орудие убийства, подхватил упавший на землю карабин. Я инстинктивно шагнул к Павлу Николаевичу и оттеснил его за большой камень.

– Ты что сдурел? – попытался я образумить Хряка, как только профессор оказался в зоне относительной безопасности.

– А что делать с этим перекрасившимся? – Хряк повел ствол карабина в мою сторону.

– Сам знаешь, что братва решила. Замочи, – даже не поглядев в мою сторону, ответил Рваный.

«Вот сволочь!» – успел подумать я в прыжке за тот- же камень, где укрывался профессор.

Раздался запоздалый выстрел и пуля, отбив кусок камня и слегка ободрав мой бок, рикошетом просвистела в «молоко». Вот и наступил час «икс».

– Шустрый малый, – гоготнул Хряк и, как палку забросив карабин на плечо, вальяжно направился в нашу сторону.

– Смотри там поосторожнее, – раздалось запоздалое предостережение Рваного.

Так поступать Хряку было очень неосмотрительно. Даром такие вещи не проходят. Самонадеянность очень нехорошая черта, но я не стал объяснять это вооружённому бандиту. Вынул из-за подкладки телогрейки ту самую заточку, которая могла продлить мой сон навеки. На мгновение выглянул из-за камня и, укрывшись вновь от грохнувшего вслед за этим выстрела, метнул в противника смертоносное жало. Дождавшись характерного хруста разрываемой плоти и и глухого звука падения мёртвого тела, я выскочил из укрытия.

Рваный уже мчался к вновь оставшемуся без хозяина карабину. Но мне было до него гораздо ближе. Уголовник, видя, что катастрофически не успевает, взвыл от досады и метнул в меня самодельный стилет. Я уже был с карабином и, перевернув его прикладом вверх, успел сделать преграду на пути летящей смерти. Рукоятка вонзившегося лезвия нервно задрожала в прикладе. Не целясь, с бедра, я выстрелил в сторону Рваного.

– Ах ты, падла! – взвыл, прикатившийся почти к моим ногам раненый бандюган.

– Попрошу не выражаться, – произнёс я, передёргивая затвор. – У меня очень расшатана нервная система. Вдруг с психу нажму на курок… И в воспитательных целях, якобы нечаянно, потянул за спусковой крючок. Карабин оглушительно рявкнул, и пуля, высекая искры в полусантиметре от виска испуганно сжавшегося зэка, осыпала его каменным крошевом.

– Ой! – я изобразил испуганное удивление. – И вправду! Нервишки-то мои стали ни к чёрту!

– Ну, чё тебе от меня надо? – отталкиваясь одной ногой и локтями, Рваный отодвигался от меня. Я видел в его глазах испуг.

Вынимая стилет из приклада, я на глаз постарался оценить серьёзность ранения Рваного и сделал для себя заключение: «Рана серьёзная, но если будет вести себя хорошо, жить будет».

– Да всего-то ничего… С чего это вы, братки, вдруг осмелели? Конвоира убили, а это верный вышак.

Рваный затравлено посмотрел мне в глаза и, баюкая простреленную ногу, прошипел:

– Не зря братва говорила, что ты волчара конченый…

– Андрюша, что происходит? – раздался за моей спиной голос профессора Боженко.

Я посмотрел на укрытие. Профессор выглядывал из-за камня, и, по-видимому не собирался покидать этой таёжной «кафедры».

– Идите к нам, Павел Николаевич. Мы тут как раз по этому вопросу с корешом базар ведём. – Я вновь посмотрел на Рванного, – Рожай, смельчак, я жду…

Рваный сглотнул вставший поперёк горла комок и произнёс: