Посвящается «Братьям Эйвитт». Их песни помогли мне «решить, каким человеком быть, и быть им».

© Романова Е., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. «Издательство «Эксмо», 2026

Часть 1

Глава 1

Мое «я» сбилось с пути.

Поможешь мне его найти?

«Братья Эйвитт». «Салайна» ^[1]

Мы с Келом ставим последние две коробки в арендованный фургон, я опускаю дверь и запираю на задвижку восемнадцать лет воспоминаний, каждое из которых неразрывно связано с папой.

Прошло полгода с тех пор, как его не стало. Срок вроде бы немалый: мой девятилетний брат Кел уже не заливается слезами при каждом упоминании об отце. И все же пока наша семья не сумела справиться с финансовыми последствиями потери кормильца. Жизнь в родном Техасе – другого дома я никогда не знала – больше нам не по карману.

– Лейк, ну же, не будь такой пессимисткой, – говорит мама, вручая мне ключи от дома. – Тебе ужасно понравится Мичиган, вот увидишь!

Она никогда не называет меня полным именем. Все девять месяцев беременности они с отцом спорили, как меня назвать. Маме нравилось имя Лейла – как в песне Эрика Клэптона, а папа настаивал на Кеннеди – в честь Кеннеди. «Любого Кеннеди, – говорил он. – Я их всех обожаю».

На третий день после моего рождения их вынудили определиться, и они пошли на компромисс: взяли первые слоги от обоих имен и соединили. По документам я стала Лейкен, но никто никогда так меня не называл.

– Мам, ну же, не будь такой оптимисткой! – передразниваю я ее. – Мне ужасно не понравится Мичиган, вот увидишь!

У мамы есть особый дар: один малюсенький взгляд на тебя бросит, а уже кажется, что целую лекцию прочитала. Сейчас этот красноречивый взгляд достается мне.

Поднимаюсь на крыльцо и напоследок еще раз обхожу дом, прежде чем навсегда запереть дверь. Все комнаты опустели. Выглядит жутковато. Не верится, что я иду по дому, в котором родилась и выросла. Последние полгода нас крутит в вихре совершенно неожиданных – и исключительно скверных – эмоций. Переезд был неизбежен, я понимаю. Просто я надеялась, что хотя бы школу успею окончить.

Заглянув в теперь уже бывшую кухню, я вдруг замечаю на полу под навесным шкафчиком, там, где раньше стоял холодильник, пластмассовую фиолетовую заколку. Подбираю, стираю с нее пыль и верчу в руках, сгибая и вновь разгибая.

В голове звучит папин голос: «Отрастет твоя челка!»

Мне было пять, когда мама случайно забыла на столешнице в ванной парикмахерские ножницы. И я, конечно, сделала то, что делают в этом возрасте почти все дети: подстригла себе челку.

«Мама будет злиться!» – безутешно рыдала я. Почему-то мне казалось, что если я сама себя постригу, то волосы немедленно отрастут и никто ничего не заметит. Я отхватила добрую треть челки и села к зеркалу. Просидела так больше часа: волосы не росли. Подобрав с пола прямые каштановые пряди, я стала вертеть их в руках и соображать, как приделать их обратно к голове, но ничего не придумала и зарыдала в голос.

Папа вошел в ванную, увидел, что я наделала, со смехом подхватил меня на руки и усадил на столешницу. Потом достал что-то из шкафчика. «Смотри, как раз на такой случай я припас для тебя одну волшебную штуку», – сказал он и раскрыл ладонь. Там лежала фиолетовая заколка. «Пока ты ее носишь, мама ничего не заметит! – Он зачесал мою бедную челку набок, заколол и развернул меня к зеркалу. – Ну, видишь? Как новенькая!»

Я изумленно глядела в зеркало, не веря своему счастью. Еще бы, мне ведь страшно повезло: мой папа – волшебник!

Ту заколку я проносила, не снимая, ровно два месяца, и мама в самом деле ничего не заметила. Теперь-то я, конечно, понимаю, что папа наверняка рассказал ей о моей выходке. Но в свои пять я еще твердо верила в волшебство.

Внешне я больше похожа на маму, чем на отца. Мы обе среднего роста. В мои джинсы она уже не влезает – все же двоих родила, – зато остальными вещами мы запросто меняемся. У обеих каштановые волосы, прямые в сухую погоду и волнистые в дождь. У мамы глаза более изумрудного оттенка, чем мои, хотя, возможно, они кажутся ярче из-за более светлой кожи.

В остальном я пошла в папу. У нас одинаковый характер, одинаковый сухой юмор, одинаковые музыкальные предпочтения, даже смех одинаковый. Кел – совсем другая история. Он унаследовал папины светло-русые волосы и мягкие черты лица. Для своих девяти он, пожалуй, мелковат, зато все недостающее с лихвой компенсирует харизмой.

Я подхожу к мойке и сую заколку под струю воды, смывая с нее скопившуюся за тринадцать лет грязь. Когда я вытираю ее насухо полотенцем, на кухню, пятясь, заходит Кел. Он странный ребенок, но я души в нем не чаю. Раз в месяц он придумал устраивать себе «День наоборот»: ходит и говорит задом наперед, а обед и ужин начинает со сладкого. Должно быть, так сказывается большая разница в возрасте между нами и отсутствие других братьев и сестер: надо же ребенку как-то развлекаться.

– Поторопиться тебе велит мама, Лейкен, – говорит он, коверкая порядок слов.

Я прячу заколку в карман джинсов, выхожу из дома и в последний раз запираю за собой дверь.

Следующие несколько дней мы проводим в дороге. Я за рулем своего джипа, мама – за рулем арендованного грузового фургона фирмы «Ю-хол». Время от времени мы меняемся. Дважды ночуем в придорожных гостиницах. Кел едет то со мной, то с мамой; последний утомительный девятичасовой перегон с одной-единственной остановкой посередине проводит со мной в фургоне. Когда мы подъезжаем к нашему городку – Ипсиланти, – я начинаю осматриваться и обращаю внимание на тот факт, что на дворе сентябрь, а у меня уже вовсю шпарит печка. Похоже, придется обновить гардероб.

Наконец я сворачиваю направо, на нашу новую улицу, и навигатор бодро сообщает, что мы «у цели».

– Тоже мне «цель»! – смеюсь я. – Что ты знаешь о моих целях, навигатор?

По обе стороны от короткой улочки, заканчивающейся тупиком, выстроилось около восьми кирпичных одноэтажных домов. В одном из дворов я замечаю баскетбольное кольцо – есть надежда, что Келу будет с кем поиграть. Да и вообще район выглядит прилично. Газоны аккуратно подстрижены, тротуары чистые. Вот только бетона многовато. Нет: его очень много. Меня уже тянет обратно.

Новый хозяин скидывал нам по почте фотографии дома, поэтому я замечаю его издалека. Он маленький. То есть очень маленький. В Техасе у нас был дом-ранчо и несколько акров земли. А крошечный участок вокруг этого домика почти целиком занят бетонными дорожками и садовыми гномами. Входная дверь распахнута настежь, а на крыльце стоит, помахивая рукой, пожилой мужчина – очевидно, наш новый хозяин.

Я проезжаю мимо, чтобы потом сдать задом и поставить грузовик дверями к входу. Прежде чем включить заднюю передачу, трясу Кела за плечо: он дрых с самой Индианы.

– Кел, просыпайся, – шепчу я. – Мы у цели!

Он потягивается, зевает и, прижавшись лбом к стеклу, смотрит на наш новый дом.

– О, во дворе какой-то мальчик! Он будет жить с нами?

– Надеюсь, что нет, – отвечаю я. – Сосед, наверное. Иди познакомься, пока я тут паркуюсь.

Заехав во двор, я перевожу коробку в режим паркинга, опускаю стекла и глушу двигатель. Мама на моем джипе тоже подъезжает к дому и выходит поздороваться с хозяином. Я немного сползаю вниз по сиденью и упираюсь ногой в приборную доску, наблюдая, как Кел и его новый приятель бьются на воображаемых мечах. Завидую брату: он легко смирился с переездом, а я никак не выйду из роли обиженного ребенка.

Вообще-то поначалу, узнав о решении мамы перебраться в Мичиган, он тоже расстроился. В основном из-за того, что ему пришлось уйти из Малой лиги посреди игрового сезона. Друзья у Кела тоже были, но будем честны: лучший друг девятилетнего мальчика – обычно воображаемый и живет за океаном. Мама легко уломала Кела, пообещав на новом месте отдать его в хоккей – об этом он мечтал еще в Техасе, только на сельском юге с хоккейными командами туговато. Получив согласие мамы, Кел повеселел и стал чуть ли не с нетерпением ждать переезда.

Конечно, я понимаю, почему нам пришлось уехать. Папа был директором магазина красок и неплохо зарабатывал. Мама при необходимости брала смены в местной больнице, когда там требовались дополнительные медсестры, однако в основном занималась домом и нами. Примерно через месяц после смерти отца она смогла устроиться на полноценную работу. Я видела, что маме нелегко: папина смерть – и вдобавок новая роль главы семьи – оказались для нее очень серьезным испытанием.

Однажды за ужином она объяснила нам, что ее заработка не хватает на оплату всех счетов и ипотеки. Старая школьная подруга Бренда предложила ей место получше, но в другом городе – в мамином родном городке Ипсиланти под Детройтом, где она родилась и выросла. Платить обещают достойно, куда больше, чем на любой другой работе в Техасе, поэтому она вынуждена согласиться. Я действительно ее понимаю. Бабушка с дедушкой давно умерли, и помощи нам ждать неоткуда. К сожалению, от понимания ситуации мне не легче.

– Лейкен, умри! – кричит Кел в открытое окно грузовика, вонзая мне в шею воображаемый меч; я должна рухнуть наземь, но ограниваюсь закатыванием глаз. – Я тебя пронзил! Умирай!

– Я и так практически труп, – ворчу я, выбираясь из кабины.

Кел, понурившись, опускает глаза на свой воображаемый меч, волочащийся по бетону. У его нового приятеля вид не лучше. Пожалев, что сорвалась на детях, я решаю исправить положение.

– Я не просто труп, – рычу я самым жутким-прежутким голосом, – я зомби!

Вытянув руки перед собой, я склоняю голову набок и ковыляю к мальчикам. Те с визгом бросаются наутек.

– Мозги! – булькаю я. – Мне нужны ваши мозги-и-и!

Обогнув таким манером грузовик, я вдруг замечаю, что кто-то поймал обоих сорванцов за шкирки и несет ко мне.

– Поймал! – вопит незнакомец, показывая добычу.

Он на пару лет старше меня и гораздо выше. «Красавчик» – так его описали бы на моем месте большинство девчонок. Малыши изо всех сил сучат руками и ногами, но хватка у незнакомца крепкая: мышцы так и перекатываются под футболкой.

Если мы с Келом внешне совершенно разные, то эти двое – явно братья. При немалой разнице в возрасте они похожи друг на друга как две капли воды. Гладкая смуглая кожа, иссиня-черные волосы, одинаковые короткие стрижки. Кел наконец вырывается из хватки незнакомца и начинает рубить его воображаемым мечом, а потом оборачивается ко мне с беззвучным призывом на губах: «Помоги!» Только тут до меня доходит, что я до сих пор стою в позе зомби.

Первое желание: забраться в кабину и до конца дней прятаться там под ковриком. Вместо этого я с криком: «Мозги-и!» набрасываюсь на младшего из ребят и делаю вид, что пытаюсь откусить ему макушку. Потом хватаю обоих и щекочу до тех пор, пока они не валятся от смеха на бетонную подъездную дорожку.

Наконец я встаю. Старший брат уже приветливо тянет мне руку.

– Привет, я Уилл. Мы живем вон там. – Он указывает на дом напротив.

Я жму ему руку и оглядываюсь на свое новое жилище.

– Я Лейкен. Судя по всему, мы теперь живем здесь.

Он улыбается, по-прежнему держа меня за руку. Оба молчим. Терпеть не могу такие неловкие моменты.

– Ну, добро пожаловать в Ипсиланти! – Он наконец прячет руку в карман. – Откуда переехали?

– Из Техаса?

Не представляю, откуда взялась эта вопросительная интонация в конце моего ответа. И зачем я вообще пытаюсь анализировать свою попытку это проанализировать… Бред какой-то. Недосып и усталость не прошли для меня даром.

– Ого, правда?

Он покачивается туда-сюда на пятках, не зная, что еще сказать. Я не в состоянии выдавить ни слова, и от этого неловкость момента только усиливается. Наконец Уилл наклоняется к младшему брату и, схватив его за щиколотки, непринужденно закидывает себе на плечи.

– Ладно, мне пора везти эту мелочь в школу. Вечером будет похолодание, так что советую разгрузиться по максимуму. Если понадобится помощь, могу прийти потаскать вещи. Мы вернемся где-то к четырем.

– Ага, спасибо большое.

Они переходят улицу, и я все еще провожаю их взглядом, когда Кел втыкает меч мне в поясницу, пронзая меня насквозь. Падаю на колени, схватившись за живот, потом пытаюсь отползти, но Кел забирается на меня верхом и добивает. Перед «смертью» я украдкой бросаю взгляд через дорогу и вижу, что Уилл за нами наблюдает. Усадив брата в машину, он подходит к водительской двери и еще раз машет нам на прощание.

На разгрузку фургона уходит большая часть дня. Самые тяжелые вещи, которые нам с мамой вдвоем не поднять, помогает перетащить хозяин. Выбившись из сил, мы принимаем единодушное решение оставить джип на завтра. Гляжу на опустевший кузов «Ю-Хола» не без грусти: эх, теперь у меня нет уважительного повода позвать на помощь Уилла.

Когда моя кровать собрана, я принимаюсь таскать из коридора в комнату коробки с пометкой «Лейкен». Распаковав большую их часть и застелив постель, я замечаю, что мебель в спальне уже отбрасывает длинные тени. Выглядываю в окно: солнце вот-вот сядет. Или дни здесь существенно короче, или я потеряла счет времени.

На кухне мама и Кел расставляют посуду и утварь по шкафчикам. Залезаю на один из шести высоких табуретов у барной стойки и по совместительству обеденного стола (полноценной столовой здесь нет). Дом у нас и впрямь не бог весть что. Сразу за входной дверью маленькая прихожая, переходящая в гостиную. От кухни ее отделяет только узкий коридор слева и окно справа. На полу лежит бежевый ковер, а во всех остальных комнатах – просто паркет.

– Здесь так чисто, – говорит мама, продолжая расставлять посуду. – Ни одной букашки еще не видела!

В Техасе все кишит насекомыми. Ни дня не проходит без убийства мухи или осы.

– На этом плюсы Мичигана, похоже, заканчиваются, – отвечаю я, открывая коробку с пиццей и изучая ассортимент.

– Неужели? – подмигивает мне мама, беря из коробки кусок пепперони и отправляя его в рот. – А я думала, есть еще по крайней мере один плюс.

Делаю вид, что не понимаю, на что она намекает.

– Я видела, как ты с утра болтала с соседским парнем, – с улыбкой произносит она.

– Ой, я тебя умоляю! – как можно непринужденнее отмахиваюсь я. – Совершенно уверена, что Техас – не единственный штат, где обитают человеческие особи мужского пола.

Иду к холодильнику и беру банку содовой.

– Что значит «убитают»? – спрашивает Кел.

– Обитают, – поправляю его я. – «Обитать» значит «населять, водиться, селиться, пребывать», словом, «жить»!

Есть все же толк от курсов подготовки к итоговым экзаменам, думаю я.

– А, понял! Это как мы теперь убитаем в Ипсиланти? – спрашивает Кел.

– Обитаем, – поправляю я его во второй раз и запиваю содовой кусок пиццы. – Ладно, ребятки, я без сил. Пойду спать.

– Будешь обитать в своей комнате?

– Ты все схватываешь на лету, кузнечик.

Целую его в макушку и ретируюсь к себе.

Как же приятно наконец забраться под одеяло! Ладно хоть кровать знакомая, и на том спасибо. Закрываю глаза и пытаюсь представить, что я в своей старой спальне. В своей старой и теплой спальне. Здесь матрас и подушка просто ледяные. Накрываюсь с головой, чтобы хоть немного согреться. Делаю себе мысленную заметку: с утра первым делом обнаружить в доме регулятор температуры.

Наутро эта мысль приходит мне первой, как только я выбираюсь из-под одеяла и ставлю ноги на ледяной пол. Достаю из шкафа свитер и, натянув его прямо на пижаму, тщетно ищу в комоде носки. Затем на цыпочках крадусь по коридору – чтобы никого не разбудить и в то же время свести к минимуму площадь соприкосновения голых стоп с холодным паркетом. Проходя мимо комнаты Кела, я замечаю на полу его тапочки с Дартом Вейдером. Тихонько подхожу к кровати, влезаю в тапки и с облегчением направляюсь на кухню.

Там я первым делом ищу кофеварку. Ее нет. Осталась в джипе! Джип, увы, на улице. А там жуткий, просто зубодробительный холод…

Курток в прихожей тоже нет. В это время года в Техасе еще не ходят в куртках. Схватив с полки ключи от машины, я набираюсь храбрости для смертельного броска к джипу, распахиваю дверь… и обнаруживаю, что весь двор засыпан чем-то белым… До меня не сразу доходит, что это. Снег?! В сентябре?.. Нагибаюсь, беру немного снега в ладонь и внимательно его изучаю. В Техасе вообще редко идет снег, а такого не бывает вовсе. Там с неба летят не снежинки, а крошечные твердые градинки. Мичиганский снег прямо как из сказки: мягкий, пушистый и холодный! Я быстро стряхиваю его с ладони, вытираю руку о штаны и устремляюсь к джипу.

Впрочем, далеко уйти мне не удается. Как только дарт-вейдеровские тапки встречаются с припорошенным бетоном, джип моментально уходит из виду. Я лежу на спине и смотрю на ясное голубое небо. Правое плечо простреливает резкая боль: похоже, я упала на что-то твердое. Пошарив левой рукой по земле, я вытаскиваю из-под себя бетонного садового гномика с отбитым красным колпаком. Тварь злорадно ухмыляется. Я со стоном замахиваюсь, чтобы отшвырнуть ее подальше, но меня останавливают.

– Это ты зря!

Голос Уилла я узнаю сразу. Мягкий, успокаивающий, как у папы, и в то же время с властными нотками. Я резко сажусь и вижу, что он уже спешит ко мне по дорожке.

– Ты как? – со смехом спрашивает Уилл.

– Нормально. Хотя мне станет гораздо лучше, когда я разобью к чертям эту штуковину! – отвечаю я, безуспешно пытаясь встать на ноги.