Не пойманная Пыльца Небесных Кувшинок, сбитая в ажурную сеть, в тонкую полоску береговой пены, днём высохнет и надолго, может быть навсегда, затеряется в неширокой полосе нетронутого травой песчанного берега, слипшаяся в неотличимые от песчинок комки, затеряется в прибитом ливнем песке между канавками, оставленными упругими язычками ракушек.

Переплетаемые редкими каплями засыпающего ливня, прозрачные, бело-бело-голубые вихри, вырвавшиеся из твёрдых створок небольших раковин, играли по ночам с шершавыми, острыми листьями тростника и осоки, растворялись в ласковых листьях ив.

Ночной ливень убрал тропки, протянутые поперёк тонкой полоски песчаного берега, спутал приметы, отвёл возможные взгляды от больших, почти чёрных незамкнутых створок одинокой ракушки, замершей у подножья свай.

Перед ракушкой, среди вкопанных по плечи, выморенных до черноты дубовых стволов, углубляла пространство невидимая прохлада, в которой росли бесстрашные, неторопливые мхи. Прямая, плоская тень настила оторвалась от робкой ракушки и нехотя наползла на мокрое крыльцо по стоптанным ступеням.

Из-под лоскутов выцветшего дермантина, которым была оббита входная дверь, торчала сухая трава вперемешку с тряпками и жёлтыми кусками речного тумана, вдохнувшего свет поздней Луны, - растрёпанной воробьями ваты.

Вздыбленная пыль, обезумевшая от упавшего внутрь чистого, промытого утреннего воздуха, перемешивала сверкающими узорами бесконечных траекторий густой, терпкий, сладковатый запах неизвестного настоя с запахом забытого чердака и отливающих золотом запахов трав, развешанных пучками по стенам, перемешивала запахи со светом из окна, невидимого за поворотом длинного коридора.

Из-за куска дерматина, прикрывающего лаз в нижнем левом углу двери, тихо, словно на цыпочках, вошла кошка, потёрлась о мокрую плетёнку сандалий.

Откуда появилась Тётушка, осталось тайной. Вероятно, она сплелась в береговом, давным-давно построенном доме из пыльного воздуха, замешенного на безплотных Солнечных лучах, пропитанных запахом лесных трав.

- Деву-ракушку встретил?

- Там нет девушки.

- Последние годы одни шелеканы выходят. Берегиням играть не с кем. - Белый, в жёлто-зелёном орнаменте платок, глубокие глаза. - А в комнату, чего не вошёл? Тётушка достала из-за брезентовой занавесочки, скрывающей пустоту в стене, ключ с большим кольцом.

- Я не знал, что там ключ. Да, не открыл бы без Вас.

Напротив двери висело чистое зеркало, заклеенное фотографиями родственников, оставившими маленькое чистое пространство, в котором, иногда, отражается профиль с тонким носом и твёрдым подбородком, профиль Тётушкиного лица.

Белые оконные занавески, вышитые по краям синими и зелёными полосами, прятали за полупрозрачными складками оконные рамы, прикрывали узкие плолосы пологого берега.

Ветер придимал свои щёки к стеклу, неслышно раскачивал осоку и густые кроны прибрежных деревьев.

Голенастая девчонка пробежала по мокрому песку от одной занавески к другой, перепрыгивала через ракушки, ползущие по мокрому песку от реки неведо куда.

Комнатная пыль в солнечном луче понеслась следом за мной сверкающим, хаотическим ураганом.

- Куда идёшь-то?

- На лестницу.

- Не на Лысу Гору?

- Нет.

- Дорогу знаешь?

- Ага.

Кошка, сидевшая на приземистом диване с откидными валиками по бокам и вылизавшая лапу, подняла голову и блеснула в мою сторону прозрачными глазами. В открытую дверь, скользнув с реки, шарахнулись Солнечные блики.

Проложенная к вершине огромного, крутого холма, лестница с потемневшими дубовыми ступенями, с отполированными перилами, издалека казалась позвоночником огромного, миролюбивого животного, уткнувшегося в склон, заросший дубами и елями, липами и клёнами. У самой вершины холма лестница изгибалась немного, словно пёстрое перо, выпавшее на взмахе из крыла, прочертившее просеку вдоль крутого склона. Перо, вдруг, крутанулось в упругом потоке, отбросившем его на другую сторону вихря, а пространство задёрнуло наверху байковую занавеску леса.

За последней ступенькой, на изрытой канавами голой вершине, ничего не было.

В порыве ветра деревья окатили потоком сорвавшихся вниз крупных капель. Густая трава пригнулась у кромок асфальтового шоссе, простодушно и прямо брякнувшегося перед крашенными монастырскими воротами. Невысокая монастырская стена, плоскими уступами охватывая склон со стороны Лысой Горы, отделила небольшой островок леса, растущего на вершине холма. Далеко справа виден склон Лысой Горы, надрезанный поперёк тропинками, протоптанными коровами. Внизу, у реки, ивы неторопливыми водопадами окружили Тётушкин дом. Противоположный берег реки завернулся в синеватую дымку, прячет берёзу, стряхивающую с гибкой ветви размякшие листья.

Прикладное значение лестниц, форма ступеней которых не изменилось со времён зарождения человечества, приобрело параллельное мистическое значение, особенно в городах, оторванных от живой природы.

Из-за недолгой продолжительности человеческой жизни и необходимости накопления знаний следующими поколениями, лестницы стали фактом, подтверждающим импульсную природу эволюции человечества, словно позволяя человеку, ещё при жизни, подняться немного выше понимаемого им мира.

Среди перепутанных переулками городских улиц, встречаются лестницы всевозможных видов и назначений. Но особенно интересны брошенные, ведущие неизвестно куда.

Вместе с переезжающими, счастливыми новосёлами, память о старых кварталах прорастает в новостройках глубокой эмоциональной структурой: несколькими стоптанными деревянными ступенями во дворе многоэтажки. Напоминаниями о существовании непостижимой, невидимой действительности невесомая лестница с продавленными перилами, сваренная из арматуры, брошена неровными штрихами на склон насыпи у шоссе. Горкой ажурных сварных перетяжек внутри газона между липами, брошен мост над несуществующими трубами газовой магистрали. В забытых уголках старых городских парков и на засаженных бессвязными деревьями пустырях, замерли покосившееся ступени окаменевших источников, ведущие неизвестно куда. Белеют скользкие, отлакированные дождём мраморные ступени, пропорциональной горкой брошенные среди парка, рассыпаются дорожкой мелкого шлака.

Город, давно смирившись с бульварами, парками, разбавляющими его упрямый характер, прячет в потаённые уголки островки отлетевших сказок. Во время зыбкого, безпокойного сна туда приходят городские мечты, чтобы вспомнить о тихой, прозрачной, невероятно далёкой жизни. Но утончённой вкус признанной необходимости выталкивает шумливой предпраздничной суетой воспоминания, вспыхивающие во сне еле заметными бело-синими точками. Из центральных улиц, из затянутых в стёкла витрин, из жидких бульваров с обречёнными на обязательный уход и заботу деревьями с рано желтеющей листвой, из полуизвестных переулочков, заставляя всезнающие сквозняки закрывать подлетевшими кусками бумаг вспыхивающие бело-синие просверки, воспоминания незамеченными улетают по-над пунктиром бордюрных камней к городским окраинам. И вслед за ними белесая, пористая, холодная лава микрорайонов растекается вдоль трещин лопнувших, продавленных, расчёсанных колёсами автомобилей асфальтовых корок шоссе.

Настигнутые бело-синие точки воспоминаний, размозжённые о действительность, рассыпаются вдоль берега прудов растворяющейся во времени и в космосе границей бывших барских усадеб, брошенными на руки немногочисленных жильцов неремонтируемыми трёхэтажными домами с облезлыми, растрескавшимися стенами, неотличимыми от цвета илистого берега. Стоящие по пологим берегам прудов невозмутимые ивы бывших барских парков, давно не замечают судорожного дыхания трущихся ветвей, похожего на скрип, еще позволяют мальчишкам лазить по своим стволам. Иногда, зимой, не выдержав неожиданно сырого снега, Ивы сбрасывают ветви обнажают рыхлую, начавшую темнеть древесину долгим, сухим треском или сильным, пустым хлопком. Полуразвалившиеся трёхэтажки внимательным эхом провожают перекатистый треск, убегающий к панельным новостройкам.

Девчонки-подруги, которых старый дом, живущий чувствами своих жильцов, не в силах удержать внутри себя не тёплыми сказками об окружающем мире, не танцами послушной пыли в свете Солнца, процеженного двойным стеклом окна, девчёнки-подруги всякий раз оставляют дому дробное эхо в закопчённом пространстве гулкого подъезда, заполненного воспоминаниями.

Девчонки спрыгивают с крыльца через грязный щебень и битый кирпич, обнажившийся на месте содранных кусков асфальта, через забитые бумажками, окурками, прошлогодними листьями, вперемешку с ростками полыни, через ящички, открытые выдвинутыми перекошенными крышками каменных ступеней. Девчёнки стараются хлопнуть рассохшейся, исцарапанной, упрямо не закрывающейся дверью подъезда. Прижимая к земле подошвами сандалий головки розового клевера, девчонки идут по зарослям луговой осоки, срывая на ходу бело-синие шлепочки ромашек, выросших вдоль тропинок, протоптанных задолго до рождения девчёнок.

Девчонки идут к голоногой, кривой, потемневшей лавочке с отполированным сидением у перекошенного одного стола, убранной в заросли голоногой сирени. Они бережно прижимают, каждая к своей груди, свёртки истёртых полиэтиленовых пакетов. Раскладывают на лавочке и на столе игрушечную посуду, приносят с берега пруда ила для кукольного обеда и, старательно подражая шелесту мерцающих листьев, шепчут, укачивают наряженных в цветастое крошечное бельё оживляемых болванчиков. Распущенными, неубранными, размётанными на ветру молодыми ветвями, сирень смахивает падающие в пруд звёзды, разбивающиеся о тонкие прутья цикория, выскочившего среди зарослей клевера и осоки прутьями пресноводного коралла с синими раскрытыми медузами.

Перемешанная со смогом, иссушенная, истёртая автомобилями пыль поднимается измученными летними днями к Солнцу, чтобы, тронутая высотным холодом, осыпаться вниз зеленоватой пудрой на придушенные, чахлые, придорожные липы и вязы. Пыль и дождь, прижатые холодными ветрами к плоскому, словно сброшенному с высоты, бывшему барскому пруду, мелкой наждачной бумагой затирают воду пруда в мутную, мокрую байку.

Она сидела на лавочке в короткой кожаной юбке, в кожаной куртке, прикрывала зонтом не себя, а изрезанную, перекошенную столешницу. Носком туфли она подкидывала мшистую, набухшую землю, старалась добросить до золотистой бутылочной пробки.

Разговор не получался. Молчали, когда шли к автобусной остановке по единственной аллее, оставшейся от старого парка, среди высоких дубов с ярко-жёлтой листвой.

Время от времени, в ритме капель, с деревянным стуком тыкались в ветви, летели вниз сорвавшиеся жёлуди, дополняя лёгкое, ненавязчивое шуршание опавших листьев.

Уверенная рука откинула прядь волос за ухо, похожее на вывернутую наружу нежно-розовую, перламутровую створку раковины, открыла профиль лица с ясными, немного резкими контурами.

Робкая иллюминация, развешенная по столбам, вспыхивала неожиданно приятным оранжевым светом, повторяя полосу Млечного Пути, скрытого за облаками, прорисовывала между камнями домов тоннель улицы. Жёлтые и синие фонари рассыпались в кронах деревьев фосфорицирующими многослойными клипсами.

Истёртый пешеходный переход дробил размеренными паузами асфальт.

В подъезде панельной многоэтажки пахло кошками. Задрипанный лифт с бьющимися в конвульсиях стенами, превращёнными в журнал комиксов, раздвинул заскрежетавшие двери.

Она уселась на подоконник спиной к стеклу окна последнего этажа, быстро спрятала мелькнувшие под кожаной юбкой белые кружева, стукнула по подоконнику донышком пивной бутылки. Её силуэт прятал моё отражение от мутного стекла.

Снаружи, на стекле отпечаталось серо-синие вечернее небо городской осени, раскрошенная, щербатая линия крыш.

В конце улицы, над домами торчат два высотных дома-близнеца с переломанными рёбрами.

Внутри них, примерно в двух третях двадцатиэтажной высоты, теряется чувство пространства-времени. В этом доме время сжимается, а в этом растягивается. И совершенно невозможно сориентироваться, который лифт открывается левой рукой к выходу, а который правой...

Стекло незапертой рамы задребезжало от удара в спину, упругий ветер бросил на подоконник горсть холодных капель.

На лестнице, неосвещённой, с выбитыми лампами, тихое ерзание подошв, растянутое в высоту полумраком, стёрло шелест опавших листьев, оставило начальную пустоту.

Вспыхнули в чистом воздухе янтарные глаза свернувшейся на лавочке кошки.

Негромкий, мягкий блюз, безразличный к дождю, звучащий ускользающим ароматом дубовой коры, проводил до улицы, невидимой за зарослями шиповника и боярышника.

Земля ещё на один день приблизилась к убегающему краю Вселенной.