Глава 1 НЕСКОЛЬКО ЛИСТОВ ДРЕВНЕГО ТЕКСТА...

НЕСКОЛЬКО ЛИСТОВ ДРЕВНЕГО ТЕКСТА, ПРОЧИТАННЫХ В ДЕНЬ ВЕСЕННЕГО РАВНОДЕНСТВИЯ ПЕРВЫМ МИНИСТРОМ ГИБКИЙ БАМБУК У ВЕСЕННЕЙ ВОДЫ ВЕЛИКОМУ ИМПЕРАТОРУ ДЕВЫТИ НЕГАСИМЫХ СВЕТИЛ.

Ранней весной, в День Весеннего Равноденствия, водопад шума и треска от упавшего в саду вишнёвого дерева проявил кроткие движения рук Первого Министра, читавшего древнюю книгу Великому Императору Девяти Негасимых Светил.

В Императорский Дворец из далёкого горного монастыря Ледяных Светящихся Капель пришёл Монах.

Из упавшего вишнёвого дерева Великий Император Девяти Негасимых Светил самостоятельно сделал столик для чтения. Остатки подгнившей древесины годились только на дрова, и Великий Император Девяти Негасимых Светил приказал принести в Тронный Зал очаг и поставить очаг под окном, у столика для чтения, чтобы в День Весеннего Равноденствия зажигать в очаге вишнёвые поленья в честь Исчезающих Причин, а сучья и распиленный ствол приказал сложить в дальней кладовой.

Столик для чтения, сделанный Великим Императором Девяти Негасимых Светил, получился неказистым, с кривой светло-розовой столешницей, треснувшей через несколько месяцев.

Монаху столик понравился соразмерностью непропорциональных деталей, из-за чего форма столика текла, не поддаваясь неподвижности резких контурных линий.

Весь последующий год, каждый день Первый Министр кроткими движениями раскладывал миниатюрный, изукрашенный резьбой и позолотой том и читал, волновал пустоту Тронного Зала ненужным шорохом переворачиваемых страниц.

Рисовая оконная бумага перемешивала свет до матовости, лишала редкие предметы невидимых теней. Проявляя Величественную Пустоту Тронного Зала, огонь в очаге мягко гасил неизбежный шелест почти невидимых движений, оставляя звук спокойного голоса, гасил ненужные, всегда преждевременные вопросы. Сладковатый запах вишнёвой древесины оседал перед узкими, невысокими ступенями перед Троном вместе с остатками прозрачного вишнёвого дыма.

Первый Министр Гибкий Бамбук У Весенней Воды перестал читать и поднял голову.

Серо-жёлтая маска превратила лицо Великого Императора Девяти Негасимых Светил в размытое пятно.

Первый Министр Гибкий Бамбук У Весенней Воды медленно встал, сложил у груди руки и кротко, как ему показалось, медленно, встал и вышел, пятясь, из Тронного Зала.

Великий Император Девяти Негасимых Светил перешёл в Светлый Мир в День Весеннего Равноденствия.

С глубочайшим почтением к Великому Магистру, Мастеру Прозрачного Дыхания.

Исследуя тему, предложенную Вами, я набрёл на маленькое, на мой взгляд, интересное соответствие. Надеюсь, что несколько сумбурные рассуждения, предложенные Вашему Высокому вниманию, Вы сочтёте полезными для дальнейшей разработки.

Основывая свои рассуждения на общепринятых в современной науке допущениях и аксиомах о максимальном и минимальном пределах действия любого известного и неизвестного науке закона о строении и взаимодействии вещества и, изучая историю науки, обнаружил теорему: никто не знает, откуда в корабельном трюме появляются крысы.

За всю историю путешествия человечества по морям и рекам, выдвигалось столько версий, сколько существовало флотилий. Доказательства столь многообразны, сколь многообразны породы деревьев, из которых строили суда, столь противоречивы и взаимоисключающи, как и люди их выдвигавшие. В средневековом схоластическом фолианте «О делах Божественных и делах явленных», набитом всяким бредом, но не лишённом нескольких крупиц истины, опубликовано предположение забытого ныне исследователя. Поскольку это предположение напечатано в главе «О Божественном в делах человеческих», оно было признано вероятным и несколько веков признавалось догматическим: крысы в корабельном трюме появляются из гнилой ветоши, а на суше из грязного белья.

На следующей странице фолианта, в главе «О Божественном в природе», другим автором представлена версия появления из пены морской Афродиты Прекрасной.

Гравюры, иллюстрирующие оба процесса: появление из грязных тряпок существ, покрытых шерстью, с длинными, голыми хвостами и материализация из нежнейшей пены обнажённой женщины, напечатаны рядом. Пояснения к гравюрам набраны одним и тем же незатейливым, лёгким шрифтом.

Когда, подготавливая материал для реферата, Ваш покорный слуга набрёл на эти соответствия, то решил, что шрифт и расположение иллюстраций в книге, единственное, что объединяет эти две теоремы. Изучая всё, что сумел найти в академических, институтских и прочих библиотеках, обнаружил: теорем о происхождении крыс в корабельных трюмах, и появлении женщины из морской пены, никто никогда не оспаривал и не пытался опровергнуть. Никто и никогда.

Но, с другой стороны, алхимики, теософы, художники, астрономы, колдуны, математики и творцы квантовой механики, все создавали. Кто из Божественного Дыхания, кто из подвальной жижи. Творили условия, в которых стало бы возможным создание женщины с максимальным коэффициентом соответствия образу Афродиты Прекрасной. А ветошь и грязное бельё, - отходы основного процесса.

Любое эволюционное развитие, сжатое во времени в моментальный скачок, требует колоссальных затрат энергии: или из грязи и отходов в крысы, или из пены морской в Божественное Создание. Здесь следует согласиться, что морская пена славных до библейских времён сама по себе была Божественным Созданием и исключительных затрат эволюционный скачок не требовал. И дальнейшее содержание милейшей из женщин обходилось без проблем: созданная из Божественного Дыхания, она этим Дыханием и питалась. Впитывала вместе с шумом волн, приливами и отливами, похрустыванием звёздных мерцаний.

Вероятно, различие в способах питания и послужило аккумуляторной, буферной зоной, которая накапливала не использованную Афродитой Прекрасной энергию, отдавая её на материализацию крыс и для предотвращения резкого падения температуры в точках материализаций. Может быть, внезапные оледенения, это результат несбалансированных эволюционных скачков.

Никаких научных, с нашей точки зрения, описаний способов инкубации и доказательных, зарегистрированных фактов проявления этих двух эволюционных процессов не приводится. Это отсутствие позволяет выдвинуть гипотезу о том, что эти два процесса были столь очевидны для современников, что не требовали доказательств. Телом Афродиты Прекрасной средневековое научное братство не располагало, поэтому сведений о внутреннем строении Божественного Создания не приводится и вопрос о земном способе питания и гастрономических предпочтениях Афродиты Прекрасной, нектар или амброзия, остаётся открытым по сей день. Вероятно, поэтому версия о происхождении Афродиты Прекрасной не признавалась догматической: слишком много положений оставлено на веру, как очевидные для современников. Ведь, никто из смертных не повторил этот опыт с соответствующим качеством результата. Даже отшельники, допущенные к шороху Великого Прозрачного Дыхания.

Великая Животворящая Сила не допустит, чтобы творения Сердец, Умов, Рук Жрецов Великого Прозрачного Дыхания достались простолюдинам.

Плоским, тупым жаром вздохнувшее Солнце изо всех сил отталкивало от себя Землю в глубину неба. Сквозь пыльный, деревянный воздух бамбуковым ветром протолкнулся колокольный удар, от потерянного села к иссохшему, безразличному полю.

Сердце билось всё глуше, исколотые соломой руки тянули вниз, жёсткие лучи колотили по косынке и колтыхались в висках большими, долгими, тугими, влажными волнами. Огромный, остро торчащий вперёд живот, который вся родня считала избавлением от засухи, и из-за которого приходилось терпеть требование обезумевших от жары и бездождья тётушек, становился тяжелее, не позволял выпрямить спины.

Лобастые тучи, ненадолго опередившие главную, выстроились вдоль берега спрятанной за краем поля реки. В провалы между тучами, - в невидимую реку, в маленькое, заставленное скирдами пространство, в бок, в косынку прозрачными, кологривными от близкого дождя лучами, упиралось Солнце. Побуревший лес, столько дней жил мечтами близких полей о прохладе, отбирая у них безоблачными утрами ночную росу, оседал в безжизненный подлесок, под аксонитовый бок вырастающей над ним тучи.

С безразличным спокойствием прятала туча под своим брюхатым телом гремящее колосьями поле, растянувшееся вдоль издёрганной дороги.

Вязкие толчки больными ударами опустились от висков к животу, заставили охватить онемевший живот исколотыми руками. К дому не успеть. Рожать придётся в поле, прячась от людей, скрывая от мужиков народившееся дитя. Раскалённая стерня, брошенная под ноги ежовой шкуркой, режет растрескавшуюся кожу, растягивает путь к расплывающейся в мареве ближней скирде.

Притянутый онемевшей землёй, безо всякого желания, выполняя предписанные обязанности, нехотя просыпался дождь. В недолгих конвульсиях жарких, плотных толчков ветра, преддождье разбрасывало по межам неудержавшиеся в небе капли. Измятые, тёплые они стекали по ожившему соломенному духу, поднимающемуся от окостеневшего поля. Редкими, гигантскими тростинами, обломленными у единственного листа, из трещин поля, разбитого Солнцем, торчат косы.

Словно нежную молодую траву, всё скорее и скорее, скручивали мужики колосья в проволочные пучки, смешивали шелест соломы с балабанным стуком капель по земле.

Осознавая свою необходимость и величие, серой шероховатой стеной ливень уверенно выдавливал с поля всё живое, перемигивался с последними лучами Солнца, острой, редкой дробью бьил по обгорелой шее, голым рукам, распаренной спине, разукрашивал леопардовыми пятнами выцветшие ручки кос. Стеклянные, брошенные на произвол судьбы, капли врезались в стальные лезвия, подставленные последним проблескам Солнца, перебирали гармоники, продолжали нескладным оркестром колокольный удар. Капли бросились вдогонку мужикам, неспешно бредущим позади женщин к неглубокой опушке близкого леса, врезались в огромные, тусклые когти кос, вскрикивали глухими звонами, которые теряются среди дробящихся на лету стрел, рухнувших сквозь рыхлую тучу, навстречу молодым росткам стеклянного бамбука, вырастающего из жёсткой земли.

Только ночью, выбиваемая дождём, липкая жара трудно, нехотя растворилась между невидимыми каплями. Её душный, влажный послед не то поднялся к застеленному небу, не то прижался, поутру, к земле редким, спокойным туманом, оставив воздух острой, прозрачной прохладе.

К утру закончился и ливень. Так же, как и начался: редкими, хаотичными конвульсиями. Последние, невесть откуда взявшиеся капли отлетевшего ливня лениво стукались в песчаные мурашки.

Разрубивший реку понтонный мост тянет за собой песчаный берег до самого шоссе, бросает остатки песка в придорожные канавы.

Облезлые рыбёшки притопленных лодок, пришпиленные к берегу железными прутьями, хранят девственную гладь реки внутри своих раскосых тел. Солнце щекотит помутневшие, набухшие от дождя мутные струи, которые река перемешивает быстрыми бурунчиками. Но щекотливые блики только разбиваются о волны скользкой, плоской россыпью и река трётся с ласковым шепотком о тростник, плещет шебутными волнами по пологому берегу, старается докинуть кусочки желтоватой пены до ракушек, вылезших из реки слишком далеко.

По ночам, выставив наружу желтовато-серый язычок, выбираются ракушки к тонким, мягким, плюхающим волнам, раскрывают створки навстречу свету купающихся звёзд, навстречу осыпающейся со звёздных лучей Пыльце Небесных Кувшинок. Осторожными, невидимыми пузыриками, просыпавшимися между перламутровыми створками, припудривает Пыльца Небесных Кувшинок блестящие, гладкие, влажные розовато-серые тела. И, через несколько лет, спрятанная от проточной воды, собирается Пыльца в матовый комок желтоватого речного жемчуга.

Иногда, так редко, что даже Великий Садовник Небесных Кувшинок забыл о последнем случае, в раскрытые створки самой большой, самой перламутровой ракушки залетает Пыльца Самых Дальних Синих Звёзд.

Дева-ракушка, стараясь успеть до рассвета, сомкнув створки раковины, спрятав упругий язычок в песок, медленно возвращается в реку и замирает в илистом дне, в тени нежной ивы или среди ножек остролистого тростника.