Цитаты из книг автора «Коко Шанель»

Хорошо выкроенное платье идет любой женщине. Точка

Хотите увидеть мир сверху – машите крыльями, родились без них – не мешайте расти.

Я не жалею ни о чем, что было в моей жизни. Жизнь не костюм, ее нельзя перекроить и сшить заново, но и жалеть о прошлом тоже не стоит, иначе старость превратится в сплошной зубовный скрежет от сожалений. Что было, то было, смотрите вперед, а не назад и живите тем, что будет, даже когда вам много лет. Возраст вообще не количество прожитых дней, а состояние души. Я вот умру в двадцать пять, но последние шестьдесят лет мне все время двадцать четыре, и когда следующий день рождения, не знает никто. Даже я… Так говорила Шанель

Я не считаю хорошим платье, в котором трудно поднять руки, манекенщицы должны двигаться свободно, а не судорожно перебирать ножками, боясь свалиться. Знаете, способ проверки удобства одежды? Сложите руки на груди, это требует максимальной свободы движения. Если вам неудобно – грош цена такой одежде.

– У вас был любовник-немец. Как мне хотелось его уничтожить, просто раздавить, как таракана, но мешало чувство гадливости, не хотелось пачкать руки. – Мне столько лет, что когда в мою постель попадет любовник, я не спрашиваю у него паспорт! – Но вы не могли не знать, что он немец, да еще и шпион. – Разведчик. Не всякий немец подлец, как не всякий француз порядочен.

В то время Шпатц был свободен, то есть не имел постоянной любовницы. Не буду вспоминать, на сколько лет он меня моложе, болтуны с пишущими машинками уже все посчитали. Это был роман, а почему нет? Он немец? Во-первых, он наполовину англичанин, во-вторых, всю свою карьеру сидел в посольстве и ни к каким убийствам, а тем более зверствам отношения не имел, а в-третьих, только полная дура могла отказаться от романа с красивым, образованным и утонченным человеком, когда ей… много лет!

Это был страшный для меня 1939 год… После него наступили пятнадцать лет молчания и забвения, пока я сама не решила вернуться, хотя меня уже никто не приглашал.

Ошибка, совершенная в Мулене, не позволила мне родить наследника Вестминстеров.

будем здесь выступать! Позже Бой не раз говорил, что я упряма, как осел. Возможно, но пела-то я куда лучше любого осла! Возможно, спор с Адриенной проходил и не в таких выражениях, но помню одно: она сомневалась, я упиралась. Победила я, и на следующий день, разодевшись в пух и прах (хотя особого выбора у нас не было), мы отправились к директору «Ротонды». Я не помню его имени, хотя, думаю, он меня запомнил.

Часто по вечерам, глядя на то, как уверенно держатся на сцене одни певицы и совсем неуверенно другие, я кипела: я бы на их месте… Казалось, стоит выйти на сцену, и во мне откроются такие таланты, что «Ротонда» будет сражена наповал. Однажды я вдруг заявила Адриенне: – Мы должны здесь выступать! – Что делать? – Выступать. – Где? – Здесь! И не говори, что у нас нет голосов или умения двигаться, все есть! Сестра с ужасом округлила глаза: – Но Габриэль, кто нас возьмет?! Почему-то именно это сомнение решило все, я уперлась и стояла на своем: мы