Раннее утро. Воздух и свет - так тепло срифмованы, так тонки и блаженны… что похожи на нежную и тонкую кожу на шее женщины, возле «души», как мы в детстве называли эти милые впадинки на стыке плеч и шеи (как больно в детстве лезли в "душу" ), эту нежную кожу на шее женщины, похожую на тонкое, лилово-прозрачное веко Ангела, хочется.. покорно поцеловать, а потом поцеловать и саму «душу». Две души. У женщин ведь две души? Наверно поэтому они могут безгрешно любить сразу — двоих.
Последние, робкие звёзды на небе похожи на мурашки.. на смуглом плече женщины. Их тоже хочется поцеловать.
Но рядом со мной нет моего смуглого ангела, и потому я снова целую окно, дрожащую на ветру веточку клёна, вон то облачко возле звезды.. в конце-концов, я целую вечно удивлённый носик Барсика: если зажмуриться и поцеловать тёплый носик Барсика, то в первый миг мечты блаженно покажется.. что целуешь что-то очень интимное и очень интересное у смуглого ангела, до того интимное, что оно, вдруг.. в ответ, лизнуло твой носик. И снова нежно покажется, что и вон та веточка клёна, и вон то сизое облачко над звездой, и носик Барсика — это всё ласковая часть женского таинственного существования, и толком не понятно, что лизнуло тебя из щурящейся темноты: звезда? Лоно женщины? Алая веточка клёна? Облачко? Или самое невероятное: Барсик?
Иногда, книги, до того исполнены красоты, что они… могут спасти жизнь. Почти по Достоевскому.
Прочитал этот прелестный маленький роман Гамсуна (120 стр), в котором, к слову, очень много Достоевского: Гамсун в эту пору, если не ошибаюсь, бредил Достоевским, и потому не удивительно, что в гг — мучительно сплелись князь Мышкин и… Рогожин. И даже, даже.. чуточку — Настасья Филипповна. Так иногда бывает в любви, после долгого поцелуя с женщиной, или секса с ней: ты в неё вошёл.. и словно бы не совсем вышел: тело вышло, а душа навеки осталась в женщине, как… распятый и невесомый комарик в солнечном янтаре, и ты идёшь по парку, улыбаясь дубам и столетиям, и ещё некоторое время словно бы называешь себя «мы», как женщина беременная — говорит: «мы», о себе и ребёнке, и даже когда родит его, первое время, тоже, блаженно говорит: мы.. покушали.
Главная героиня, разумеется — норвежский отсвет Настасьи Филипповны.
Прочитав роман, мне стало так грустно и как-то блаженно-пусто в душе. Захотелось пройтись по парку, быть может — обнять и поцеловать клён (когда любимой нет рядом, я всегда целуюсь с клёном. А поскольку любимой нет со мной уже много лет.. я очень часто целуюсь с клёном. Только с клёном. До того часто.. что, кажется, на клёне уже стали образовываться засосы. Ты слышишь, смуглый ангел? Я целуюсь и флиртую только с клёном: не мужчина, а мечта… психотерапевта. Но даже когда я целуюсь с клёном, я думаю о тебе).
Когда я спускался по лестнице, увидел между этажей, в так называемом меж-этажном лимбе — воробышка. Несчастный, он трепыхался в своём маленьком лимбе между окнами, как перепуганный мотылёк. Пёрышки карие, так невесомо, как лепестки на луне, падали вниз..
Сердце разрывалось, смотря на него. В этом было что-то символичное: в романе, Глан — наш норвежский князь Мышкин, жил в одиночестве, в лесу, и в невероятном количестве истреблял птиц, почти как Толстой или Тургенев. Он так любил природу..
Для меня это непонятно. Совсем. Всё равно что любить женщин и бить кнутом — их нежные спины, или кнутом — бить облака, звёзды, стихи, картины Рафаэля в музее.
Для меня не понятна эта ловушка стиля, которая так верна и в любви: почему для нас приемлемо, относительно, когда мы видим, как человек из ружья, убивает животное: это почти цивилизованное убийство. Но для женщин в романе — это мужественность. Чудесная мужественность: сидела божья птичка на камушке, никого не трогала, пела божью красоту, быть может в ней, в этот миг, сбылась тайна Бога, далёких звёзд, тайна любви… и вот, человек её убил. И ему улыбаются женщины: мужчина!
А если бы он это делал.. не ружьём? С ножом накинулся бы на птицу, или антилопу и перерезал бы им горло с улыбкой? А если бы булыжником размозжил птицу или оленя убил, булыжником, с диким криком?
Всё как в любви: если «режем» сердце любимого — «цивилизованно», моралью, по всем законам общества, мы — элегантны, благородны..
Но я отвлёкся. Около минуты, мои руки гонялись за воробьём. Я боялся открыть окно полностью, чтобы он не вылетел на площадку. Там его уже сложно поймать. А открытой форточки, воробей не видел (тоже, как мы в любви..), и бился об окно, о синеву. Мои руки, тоже, были похожи на двух взъерошенных и перепуганных воробьёв. В какой-то миг, этот заоконный лимб, стал напоминать любовный треугольник, в котором порхают и бьются о синеву, три ангела.
В конце-концов, я поймал воробышка. Он уже был почти без сил. У него даже не хватило сил клюнуть меня в палец.. он..он.. словно бы поцеловал мой палец, клювиком. Всё как в любви, когда уже нет сил даже на обиду и месть, защиту… и ты лишь целуешь тишину от любимого человека, даже самые обиды его целуешь.
Приподнялся на цыпочки с воробышком в руке, словно это моё карее и взъерошенное, обнажённое сердце, и выпустил его в окошко.
Так Кнут Гамсун спас воробья. Если бы я не прочитал роман, не исполнился болью и не захотел прогуляться.. воробышек бы умер: он был уже на последнем дыхании.. как сказала бы Джин Сиберг.
Уже в самом начале романа, — (это дневник гг), мы видим отсвет трагедии: герой — один, он зачем-то убил собаку, теперь у него другая собака. Время словно бы остановилось… ползёт, как раненое, оставляя алый свет на траве, а когда герой не встретил Её, время словно бы — летело! Он был счастлив в лесу своём, счастлив каждой травке, каждому, прости господи, ёжику.
И герой произносит одну из самых прелестно-банальных мыслей на земле, которую почему-то многие считают — мудрой: источник счастья и несчастья, в нас самих.
Всё равно что спросить тибетского мудреца: открой мне великую и несомненную истину! —
- Волга впадает в Каспийское море…
Так это и дураку понятно, и мудрецу, что источник счастья и боли — в нас.
К сожалению, даже прожив жизнь, мы так и не понимаем, что наша душа, словно солнце в конце мира, может расти и шириться, поглощая всё вокруг нас, она может стать больше нашей комнаты, улицы.. города даже. Душа может даже расшириться до того.. что покинет пределы нашего города и ласково придёт к окошку любимой, в Москве, на 23-этаже, и коснётся его, странной зарёй посреди ночи.
Неужели Гамсун, Толстой… никогда по-настоящему не любили, если верили в этот маразм «источник счастья в нас?».
А если душа расширилась и покинула наше тело, как после смерти, и теперь «я», настоящий наше «я» — вон в том трепете осенней веточки клёна, вот в этом письме у меня на ладонях, вот в этом неземном носике московской красавицы? Что делать с этим носиком, а, Толстой, и Гамсун, мать вашу!! Что делать, если он больше не с тобой, а с другим!!!
Это не менее тяжело, чем изъятие органов в романе Исигуро — Не отпускай меня: из тела твоей судьбы извлекают руки любимой, её носик незабвенный, её дыхание нежное, плечи сладкие, грудь, сердце…
И ты становишься уродом-инвалидом!
Как и в романе Тургенева, Глас встретил своего смуглого ангела — Эдварду, в сторожке лесной, пережидая там дождь.
Пан влюбился.. Все его мысли потихоньку вытеснялись лишь одной мыслью: о Ней!!
Знакомо многим, в любви. Правда, не всем наверно знакомо, когда буря гормонов схлынет, чтобы и через 3, 4, 10 лет.. все твои мысли были нежно полны лишь Ею! В этом наверно и отличие земной любви, от небесной.
У меня так с тобой, смуглый ангел: мы уже много лет не вместе, нет надежды на счастье… другой бы уже нашёл себе другую. А я.. идиот, обнимаюсь по вечерам — с клёнами, прижимаю в подъезде — воробушков и целуюсь с ними, и всё равно — я чудовище, почему-то.
Ты понимаешь? У меня в душе есть только Ты и ничего, никого другого нет. Сначала начинаешься Ты и твой свет, а потом уже мои мысли о мире, о вон том дереве, вон той звезде, том фильме, этом вот грустном и остывающем чае: ты — во всём этом. Твои милые глаза цвета ласточки, смотрят на меня и из чая, и из вечернего парка, из моих снов, из фильмов Тарковского.
Однажды, Глан сидел на берегу бушующего моря и думал: «может я вижу мозг вселенной? Эта красота бушующая — словно бы вот-вот родит какую-то тайну о мире, некую божественную мысль..»
И снова, мужчина так и не понял, что этой мыслью была: женщина. Эдварда. Норвежская Настасья Филипповна, почти ещё девочка, но уже сводящая с ума мужчин.
Меня всегда изумляло это чудо: первая пора любви. Наверно и в раю не будет этого парения сердца над мирами и звёздами, эта сбывшаяся сказка всепринятия и всепрощения, когда мы любим всё и всех, и готовы блаженно умереть, краешком своего существования, подвинуться в сторону, задуть в себе любую ложь, которую до этого считали важнейшей частью своего «Я», если эта ложь мешает быть с любимым.
Невероятно тронуло меня, когда Глас назначил свидание Эдварде, утром, и… как положено «мужику», с чувством выполненного долга, лёг спать.
А как уснуть женщине? Она тайком.. как лунатик любви, пришла из своего «замка» в сторожку лесную, к тёмным окнам любимого. Чтобы просто постоять там!!
Почти как я, смуглый ангел.. нет дня и ночи, когда бы я мысленно не приходил к твоим милым окнам, где начинается мир и восходит мир, как солнце среди ночи.
Не удивлюсь, если на травке под окнами твоими, окажутся мои следы. Или томик Дадзая. Бутылка вина… лиловый носок и лифчик, и лежащий пьяный дворник Абдулл.
Нет, любимая, наверно не только я подхожу к твоим милым окнам.. Не верь ни лифчикам, ни бутылкам, ни Абдуллу.
Неземная любовь Эдварды и Гласа. Беда в том.. что начало каждой любви, даже между слабоумным дровосеком и берёзкой — неземная. Чудо гормонов нам даётся как персональные ангелы — опора, как ступени ракеты, чтобы вывести душу в космос. И это трагедия человека, если он не пользуется в должной мере этой помощью и летит не к звёздам, а параллельно земле, навстречу морали, человеческому, и прочей тёмной хтони.
Разумеется, между Гланом и Эдвардой начался ад любви. Почти из ничего. Как и сама любовь бывает из ничего.
Глан стал замечать, что Эдварда к нему остывает. Что он сделал? Ничего. Он бредит Эдвардой, дышит ею.. и вдруг, такая перемена.
К сожалению, мы видим только точку зрения Глана — его дневники, и не видим мыслей Эдварды. Лишь косвенно.
Она была необычной девушкой, мечтала о мужчине, непохожем на всех. И нашла его..
Но как всегда, мы не можем точно срифмовать реальность и мечту.
Сложно читать книги, где в душе героя мирно уживаются небесная поэзия и любовь, и.. некая человеческая хтонь и пошлость. И я сейчас не только про упоение, с котором Глан убивал животных милых.
Кто то скажет: он был человеком своего времени. Как Тургенев, Толстой, Фет, Байрон.
Простите.. но в это же время, даже раньше — жил Перси Шелли, который отрёкся от маразма и демонизма эпохи и перестал есть животных, не носил кожу и меха и любил животных — как ангелов и друзей.
Это реальная трагедия, когда в небесной любви, словно древний Змий, змеится звериный оскал морали, или гордыни: вводные данные могут быть разными. Что-то «человеческое» змеится.
И Глан и Эдварда, и правда словно были созданы друг для друга. У них были чистые детские души, они отличались от всех. Но словно не хватало штриха, чтобы закрасить некую тёмную трещинку в их душах, чтобы вполне сбылись небеса в их душах.
Тема детскости чудесна и экзистенциальна, в романе: это и иррациональные поступки Глана (чуточку ставрогинские, правда — роман Достоевского «Бесы». Тема Ставрогина станет более яркой в конце романа, Глан будет веселиться с совсем маленькими девочками, лет 10-и, правда, к этому моменту он уже нравственно будет мёртв — Глан мог на балу подойти к барону, своему сопернику по любви, и — плюнуть ему в ухо), и детские ошибки в словах у Эдварды.
Эта тема «ошибок» в словах, перейдёт и на ошибки в любви, орнаментально зафиксируясь в прозвище собаки Глана: Эзоп.
Как мы помним по легенде, Эзоп был баснописцем в древней Греции. Он.. был уродлив, хром, и его речь нельзя было разобрать, и добивал он это своими иносказаниями: про животных. В общем — любовь как она есть: хромой уродик..
Эта тема тоже яркая в романе, тайная: хром — и доктор, ухажёр Эдварды, хромать будет и Глан, когда в муке любви, услышав от Эдварды, что хромой доктор лучше него, придёт домой и выстрелит себе в ногу (ну не ребёнок ли?).
Хромала и девушка на балу: с ней никто не танцевал. И Глан подошёл и пригласил её на танец.. но та отказалась: Глан не знал, что она была хромой.
Ах, мужчины.. женщины наверно с Венеры, а мужчины — спустились с дубов.
Ну и что, что женщина хромает? Она сама не знает, что она может летать! Пригласи её на танец, отойдите в сад, и там подними её от земли и закружи, чтобы она забыла о хромоте и горе!!
Наверно, в этом мрачная тайна человека: в нём всегда что-то хромает: судьба ли, душа, любовь, сердце, память.. но что то в нас нуждается как в воздухе, в полёте! В любви!
Эта милая девушка, хромая, наверно так и просидит всю жизнь, одна. Все мы, чуточку инвалиды. Кто-то хромает на ногу, кто-то на мораль, кто-то на любовь..
Так вышло, что Эдварда была слишком юна, и не понимала, что Глан — чудесный человек, но и ему нужно расти, пусть он и прошёл войну и был ранен. Но любовь ранит сильнее чем пуля.
Да, она много нафантазировала, как должен поступать мужчина. И Глан не всегда так поступал. Но люди растут, ради любви — меняются так, как не снилось и реинкарнациям (смуглый ангел.. ты даже не представляшь, как я переродился под тебя, за время нашей многолетней разлуки. Это особенно больно: я совершенно перестроился под тебя, как тебе и не снилось, как не мечтают даже женщины… я словно без кожи души, и мне нужна ты — как кожа души. Но тебя нет, ты с другим: у него словно бы две кожи: своя и твоя. У меня ни одной.).
И стали раскачиваться качели в аду. Люблю-нелюблю.
Чудесный эпизод на реке: Глан чуточку приревновал Эдварду к доктору, но был счастлив, и.. сам не зная почему, на лодке с ней и с гостями, взял её башмачок и выкинул за борт.
Его выловили, но Глан не заплатил морячку, который намочил рукав.
Для романтишной Эдварды, это был проступок: не по рыцарски — не заплатить!
Господи, какая чепуха… у Глана сердце было в крови, не до денег и земного.
Но тут есть кое-что поинтересней: тема Золушки, вывернутая наизнанку: Глан — это экзистенциальная Золушка. Его приглашают на Бал, он — не теряет туфельку, но выкидывает туфельку Эдварды, в реку.
Символ тайный, мимо него многие пройдут: Глан тоскует по единению с природой. Эдварда словно бы должна сбросить с себя все условности цивилизации, как эту туфельку, и босоногой душой, судьбой — прийти к Глану, как он к ней пришёл — босоногой душой, раздетой душой.. как Мышкин.
Наверно, это одна из форм мрачного безумия: наши голоса в голове, как у Жанны Дарк.
Только у Жанны Дарк были голоса неба, а у нас.. голоса бесов: гордыни, обид, морали, сомнений, страхов, эго.
Они как кислота разъедают любовь и душу.
Эдварада преодолевала себя, как цветок и травка росла из асфальта, она стояла пред Гланом — обнажённая до бессмертия, и.. в этот миг, Глану стоило бы протянуть ей руку, слово нежное, и всё было бы хорошо: рай сбылся бы, но нет: его манили в «лес сердца» голоса гордыни и мужской обиды.
Бесы гордыни в душе, шептали, заглушая голос любви: не верь ей, Глан! Это подвох! Она не любит тебя, она нарочно пришла, она что-то замышляет, она смеётся над тобой! Она причинила тебе боль!
И Глан послушал бесов в душе, а не любовь. Как и Эдварда.
И Эдварда закрывалась. Потом Глан приходил к ней, «раздетый», и уже Эдварда не делала шаг к нему: уже не манили голоса бесов и шептали ей о подвохе, что Глан не тот, не любит её..
И каждый из них, вёл типичный лимбический разговор со своими бесами, думая, что говорит со своей душой: каждый из них думал, что другой думает Так вот и Так, что он разлюбил, играет, он, она…
Боже, любовь без доверия — мертва!
Почему мы привыкли к этой кошмарной пропасти между верой и любовью? Человек верит в бога.. это чудесно. Но если верующий человек не верит любимому и любви: это хуже чем безбожие, это распинает небо в груди!
В этом плане, религия ещё совсем дикий и тёмный ребёнок, не понимающий таких тонкостей: тот, кто не верит в бога, для религии на пути в ад. Но религия совершенно не видит, ада, который может быть уготован и святому и верующему, если он отрекается от любви, не верит Любви!
Человек слушает бесов в душе — гордыню, мораль, сомнение, страхи, боль, ревность.. но не слушает Любовь и Душу!
В эту ловушку бесов «человеческого» попали и герои Гамсуна.
Однажды, Эдварда, расставаясь с Гланом, попросила у него на прощание — его собаку.
И случился ад любви. Что-то похожее уже было в древней Греции. Не помню.
Глан.. убил свою любимую собаку Эзопа, и отправил любимой — труп собаки.
Такое ощущение, что Гамсуна заперли в комнате с романами Достоевского и Тургенева.
Поступок — чудовищный. Но.. такой «человечный». Мы возмущены? Это не гуманно?
А разве не так мы делаем в любви, в упор — стреляя в своё сердце верное, в свою любовь, в доверие любимому человеку, веря не ему — а смрадным бесам морали, гордыни, сомнений, обид, ревности, эго?
Разве на ноуменальном уровне, Глан не послал Эдварде — своё обнажённое и умершее сердце?
Два ребёнка.. в аду любви.
Символ, конечно, художественно — мощный. Убив любимую собаку, Глан, этот Мышкин лесов (лес — это его Швейцария духа) словно бы убил в себе что-то главное: природу, сокровенную связь с природой и богом.
Он не верил любви Эдварды, которая была «хромой» и раненой (любовь, разумеется — не Эдварда), и ему нужно было просто послать на три буквы — гордыню, мораль.. не важно: человеческое, и подойти к ней, и взять её за руку, взять женщину — на руки! И отдать ей всего себя. И Эдварда была бы с ним.
Это наказание Богов, когда мы не доверяем любви: она убивает нас и нашу душу, судьбу.
Прострелянная нога Глана — была лишь первым шагом к этому.
И Эдварда и Глан — оба, словно бы стреляли в свою любовь, в своего Эзопа: они верили бесам морали и человеческого, но не верили Любви. И были наказаны.
Вспоминается один стих Перси Шелли: Пан гнался за нимфой, он упал в травку и.. свирель, на которой он играл песню любви, пронзила ему грудь. Гениальная мысль Шелли.
Похоже на рану Купидона.. когда он ранит себя стрелой. Смуглый ангел.. в России — странные Купидоны.
Они порой приходят с вилами, топором, финским ножом, с кастетом даже, в тёмном переулке. Порой получишь письмо от любимого.. и просыпаешься без сознания, утром, в парке холодном, в травке. Нож под ребром, след от кастета на лице, вилы воткнуты в клён (промахнулась).
Но порой Купидон стреляет в свою руку. От отчаяния.. потому что жалко любимую. Это мой случай, смуглый ангел: я.. выстрелил в свою руку. Моя рука, стала моей любовницей (п.р. — правая рука).
Мы с тобой не вместе.. но я хочу на руке сделать тату: набить твоё милое имя. Я бы целовал свою руку и гулял с ней по парку, как сумасшедший и нежный Пан, с ласковой нимфой.
Правда, сложно было бы объяснить «пацанам на районе», почему у меня на руке написано не привычное: Вася, Саша… а — твоё милое и благословенное имя: ...а.
Могут и пырнуть. И кастетом за это дать в лоб.
Следуя голосам бесов в душе (голос гордыни), Глан по-детски решил отомстить Эдварде, привлечь внимание к своей боли: она каталась с любимым на яхте, а Глан.. взорвал скалу, и огромный обломок полетел вниз, в воду.
Тут тоже символ тайный: Как мы помним, собаку, которую он убил, звали — Эзоп. Эзоп — это символ любви, которая говорит на своём, смутном языке: ему нужно просто верить.
Реальный Эзоп, как мы знаем, погиб в древней Греции, когда стал обличать лживых людей и его оболгали и казнили, сбросив со скалы.
Последними словами Эзопа, если не ошибаюсь, было: музы вам этого не простят.
Это можно сказать и о любви, когда она видит, как бесы морали, гордыни, обид, распинают любовь.
Боги не простили убийство своего поэта, и наказали Дельфы, обрушив на них гнев.
К сожалению, в романе.. грешат одни люди, а страдают другие.
Отношения Глана и Евы — самые пронзительные в романе.
Точнее — образ Евы. Если честно — мне никого не жаль, в романе, кроме собаки и Евы. Вот она — реально любила.
И что с того, что она была жената? Что была простой женой кузнеца и её жизнь была сера и пуста? Её полюбил.. Пан. Точнее — Глан. Ибо Пан — живёт в сердце каждого.
Ева была до самозабвения предана Глану, она — была чистой любовью, вне морали и гордыни, вне человеческого.
И она погибла: на неё упал камень, от взорвавшейся скалы.
Мне мерзок поступок Глана, который, как Мышкин, метался то к одной, то к другой. И не просто метался, порой и в этом есть грация мотылька.
Но как то лживо метался: он словно бы старался причинить боль — Эдварде, отомстить ей. А рядом с Евой… говорил об Эдварде, духовно насилуя Еву, говоря, какие у Эдварды прекрасные глаза. Говоря: знаешь, Ева, что я люблю больше всего на свете? Сны, тебя люблю, природу..
Ева, по женски переспрашивает грустно, ревнуя ко снам, как и положено — Евам: кого ты любишь?
И тут снова, идиот: сны люблю..
Может Эдварда была сном его судьбы? Может у судьбы есть свои сны?
Что было дальше? Дальше была жизнь. Хотя что есть жизнь без любви? Ад и тьма. Конец мира. Люди боятся конца света.. но те, кто познал конец любви, или невозможность любви, тот уже сейчас знает, что такое Конец мира, когда даже солнце восходит над руинами мира и призраками людей.
p.s. Не могу в конце не написать об одном мистическом моменте.
Я иногда имею странную привычку, гадать на книгах, когда получаю редкие письма от любимой.
Иногда, гадать на книгах так же страшно, как играть в русскую рулетку: особенно.. если гадаешь на книгах Платонова.
Ночью получил письма от любимой. Словно к виску приставили дробовик. Играть в русскую рулетку с дробовиком.. так себе, развлечение. Но если глаза закроешь, словно любимая приставила поцелуй, к виску. На это вроде бы не обращали ещё внимание: но температура ствола дробовика у виска, изумительно похожа на тёплый и матовый холодок женских губ, во время осеннего дождя.
Сижу на диване, с зелёным, как травка в августе, томиком Гамсуна. Дробовик и поцелуй — приставлены к вискам моим: милая женская нерешительность: сама не знает, что приставила, и если нажать курок, блаженно неясно, она выстрелит, или поцелует.
Не знал и я. Стал гадать на Гамсуне. Перелистнул, как веер на балу, томик Пана. Палец остановил полёт страниц. 490-я страница.12 строка сверху (день рождения любимой).
Читаю, с трепетом, готовясь к выстрелу «дробовика» (Барсик на полу зажмурился, словно бы стреляют в него. Ду-ра-чок...).
Я остановился, упал на колени, в смиренной надежде припал губами к травке на обочине
Мистика.. Травка — это нежное прозвище моей любимой. Я не верю в такие совпадения, чтобы вот так точно, можно было нагадать. Такая точность не снилась и Робин Гуду: как говорится, не в бровь, а в глаз. В яблочко..
Смуглый ангел, если ты это читаешь.. ты понимаешь, что так гадают при помощи ангелов? Словно небеса гадали вместе со мной и шептали нам что-то, а мы не слышим.
Я люблю тебя. Ты слышишь? Как? Как мне доказать, что я люблю одну тебя в целом мире и верен тебе так, как не снилось большинству мужчин?
Может мне пойти в лес ночной, и там прокричать: я люблю тебя, Травка!
Да, возможно я напугаю Снежного человека. Быть может отзовётся медведь.
Или мне взобраться на крышу дома твоего, чуть выше 23-го этажа, в лиловой пижамке, ночью, и в рупор прокричать: я люблюююю тебяяя, Траааавкаа!
Не удивлюсь, если снова отзовётся.. Снежный человек, пришедший из лесного массива недалеко от твоего дома.
Ты не будешь ревновать? Ну не виноват я, что ко мне тянутся клёны осенние, воробышки, Снежный человек.. они просто чувствуют во мне - друга. Пана.