Интерлюдия

Теплый сладковатый запах мясного варева и исходящий от очага едкий дым заполняют тесное помещение. Стук ножа. Кровавые отблески тускло отражаются в клювовидном медном наросте на лице сидящей женщины, аккуратно режущей мясо на истертой деревянной дощечке. Время от времени хозяйка склоняется к котлу, чтобы выловить длинным половником очередной кусок – она старается отбирать только самые жирные части.

Сейчас нет проблем с провизией. В последнее время им не приходилось голодать. Если раньше она была вынуждена неделями поджидать редкого путника, чтобы затем долго вываривать постные кости, то в последний год на их столе была отборная мякоть. Когда-то безлюдная степь наводнилась группами одинаково одетых скитальцев. Они передвигались пешком, верхом и на распространявших непривычный грохот и гарь самодвижущихся повозках. Но главное оставалось неизменным: следуя неписаной многовековой традиции, люди предавались своему основному занятию – убивали друг друга. Некоторые из них, особенно неудачливые, заблудившись, выходили к ее войлочному жилищу, где оставались навсегда.

Последний вот только был какой-то подмерзший. Как бы больным не оказался…

Перекати-поле

Колонна быстро двигалась по раскаленной местности, разгоняя неспешные клубы желтой пыли. Ссутуленные мужчины ехали молча, раскачиваясь вместе с грузовиком, петляющим по грунтовой дороге. В пути спать нельзя: нужно крепко держаться, чтобы не летать по кузову, словно перекати-поле. Эта метафора была подарена самой природой: шарообразные кусты, сорванные с места порывами степного ветра, время от времени пушечными ядрами перелетали через головы сидящих.

Не все были знакомы между собой. Грузовики заезжали во встречные населенные пункты, собирая непохожих друг на друга людей: разного возраста, в разноцветных футболках и спортивных костюмах, в резиновых шлепанцах и кроссовках. То тут, то там мелькал поношенный камуфляж. Не менее разномастным было и вооружение пассажиров: встречались старинные охотничьи карабины, обрезы мосинок и исцарапанные калашниковы времен Красной Империи. Из кузова пикапа, превращенного в тачанку, грозно выглядывал легендарный «Максим», вынутый из тайника в сельском сарае специально для такого случая.

На окраине маленького поселка вооруженные люди высаживались и пешком отправлялись к видневшимся вдали песчаным барханам. Там на некотором расстоянии друг от друга уже собрались две большие группы. К каждой постоянно прибывало вооруженное подкрепление.

Где-то совсем рядом находилась официально установленная граница с Имаматом. Поскольку на деле степь не имеет ни стен, ни заборов, для пастухов, веками гоняющих стада по бескрайней равнине, упирающейся в кавказские горы, все эти региональные разграничения оставались лишь навязанной чиновниками фикцией. И всегда находились причины для локальных стычек: не поделили пастбище, украли овец, увели коней или умыкнули невесту – много ли поводов нужно соседям для ссоры. Главным правилом сосуществования здесь был обязательный ответный шаг, – дикая степь не прощает слабости. Но последние столетия кровопролитие стало редкостью…

Бадма с несколькими односельчанами приехал из Чилгира, маленького поселка в стороне от больших дорог. Весть о перестрелке на границе с Имаматом застала его в родительском доме во время обеда, – ее принес вбежавший без стука сосед. Пришлось спешно заканчивать трапезу и собираться в дорогу. К счастью, готовиться пришлось не долго. Это же не военный поход – достаточно захватить автомат (отличный армейский образец, оставшийся от отца, партизанившего по оврагам в Серую смуту). Раз столкновение происходит на родной земле, то земляки не дадут умереть от голода.

Шрамы на лице и застиранная тельняшка в желтую полоску, выдававшие военное прошлое, сразу выделили Бадму среди других откликнувшихся, молча признавших за ним право отдавать приказы. Он оставил прибывших разгружаться и зашагал к отдельно стоящей группе – там совещались представители нескольких калмыцких сел, а также командиры сводных бурятского и тувинского отрядов.

Последние держались особняком, не смешиваясь с другими бойцами, – выходцев из Тувы изначально было немного, и их количество медленно, но неуклонно уменьшалось из-за высокой мужской смертности. Простота нравов тувинцев в сочетании с демонстративным безразличием к смерти – как чужой, так и к своей собственной – давно обросли легендами. Во время китайского вторжения они практически никогда не сдавались в плен, предпочитая подрывать себя вместе с окружившим врагом. В Автономии молва об их буйном нраве и особенной жестокости к противнику не раз подтверждалась на деле – в итоге тувинцев старались до последнего держать в резерве. Опасались, что результатом их участия в мелком приграничном конфликте с соседями может стать полноценная гражданская война с Имаматом.

– Менд⁶, ну как оно? – бросил Бадма, пожимая руки собравшимся.

– Сайн байна! – сверкнул зубами широколицый смуглый крепыш. – У них подкрепление все подходит, а у нас на подъезде власти заслон поставили. Разворачивают всех, кто не успел вовремя добраться.

– Договориться с ними нельзя?

– Не местные они. Из Степного прислали. Все в краповых беретах.

– Кагью…

Все знали, что такие дела Гурхан Лама предпочитает доверять представителям других направлений. Так меньше шансов, что родственные связи будут оценены выше приказов прямого начальства…

Настала пора выдвигаться для переговоров. Всем было ясно, что дороги перекрыты и подкрепления можно уже не ждать, – если мирный диалог не сложится и беседа перерастет в стычку, то придется справляться теми немногими силами, что успели пробиться к точке сбора до установки кордонов.

Навстречу приближающейся делегации выдвинулись три бородатых человека в каракулевых папахах. Представителей Имамата выделяла степенность движений: серьезные люди не должны бегать, словно подростки. Одного из них Бадма знал лично. Поседевшего сотника Дикой дивизии сложно было спутать с кем-то другим: разрывная пуля польского повстанца навечно оставила метку на его щеке.

– Давно не виделись, Магомед. Ты постарел.

– Да, Бадма, время быстро течет. Ты тоже не молодеешь, хотя седина не быстро догоняет азиатов.

– Нам нужно решить наш вопрос. Ты же понимаешь, что никто не собирался убивать вашего. Он знал, на что шел, когда решил украсть отару.

– Молодость бывает безрассудна, – едва заметно кивнул Магомед, поглаживая бороду, – но смерть забыть непросто. У него было много родственников. Сельский имам их поддерживает, будоражит народ – требует поднять над мечетью черное знамя мести.

Вести беседу с горцами всегда было сложно: сказывалась разница менталитетов. Чем старше они становились, тем неопределеннее и медленнее говорили. Седовласые авторитеты временами переходили на столь метафорический язык, что для общения с ними местные в качестве переводчика иногда приглашали кого-нибудь из монахов Дзэн. Привычная для степняков прямота и поспешность в речи воспринимались такими аксакалами как признак юношеской незрелости. В процессе общения Бадма начал подозревать, что за минувшие годы Магомед сильно продвинулся на пути к этой уважаемой категории.

– Мы не хотим больше крови, но и своих людей вам не выдадим. Если схлестнемся здесь, то никакие кордоны властей никого не остановят. Народ поднимется, и начнется резня. Ты же не забыл, как это бывает?

Во время службы оба побывали и в Кракове, и в Праге, где своими глазами видели, чем могут закончиться подобные волнения. Если их участников объявят повстанцами, то опричные части просто щедро зальют всех напалмом, не деля на мятежников и гражданских.

В этот момент они одновременно заметили белоснежный самоход, быстро приближающийся со стороны калмыцкого поселения. На огромном многоколесном внедорожнике передвигался тот, кому было наплевать и на заслоны краповых беретов, и на риск нарваться на пулю одной из конфликтующих сторон. Щегольский транспорт миновал вооруженных людей и залихватски притормозил недалеко от переговорщиков.

Из распахнутой двери выскочил русоволосый человек в офицерской нательной рубахе тонкого хлопка. Его голову венчала сдвинутая набок кубанка с васильковым верхом, придававшая ее хозяину чрезвычайно удалой вид. Выплюнув в пыль прилипшую к уголку рта папиросу, он с вызовом зыркнул на Бадму и Магомеда:

– Что, вояки? Не навоевались еще? Приезжаю в Степной по мелкому делу и что слышу? На границе – ситуация!

Бадма не пытался отвечать наглецу, он хорошо представлял, кто перед ним. Суконный верх головного убора говорил сам за себя: только у одного государева приказа было такое сочетание цветов. Судя по кислому взгляду, Магомед тоже это понимал.

– Ну что молчите? Кто зачинщик собрания? На виселицу захотели?

– Мальчишка молодой убит; двадцать два года всего.

– Этот мальчишка, как ты его называешь, воровал овец, так что сознательно шел на риск. – Опричник достал новую папиросу из тяжелого золотого портсигара. – Никакого самосуда я тут не потерплю…

– Его родственники хотят мести. Местный имам поддержал их требования.

– Я говорил с Хаджимурадом. Имам ваш этот уже задержан как организатор ваххабитской ячейки. Обещали до завтра получить признание, что он является эмиссаром Халифата. Родственники, если не хотят в соучастники, лучше пусть заткнутся.

Опричник повернулся к Бадме, выпустил ему в лицо облако вонючего дыма:

– Вы вообще тут нюх потеряли? В войнушку решили поиграть? Я ваш пулемет видел в тачанке. Чапаевцы на мою голову… Сегодня до заката отгоните родне погибшего две такие же отары в качестве возмещения.

У Бадмы не было желания спорить: в Степном у него жили родственники, рисковать которыми не хотелось. Магомед сердито молчал, глядя себе под ноги.

– В общем, всем дается два часа, чтобы разойтись. Фамилии участников сборища уже установлены. Ослушников с обеих сторон заберем к себе.

В это время горизонт за ними вдруг почернел от приближающихся точек. Сотни всадников мчались прямо через степь, доказывая, что настоящим кочевникам плевать на перекрытые властями трассы и проселочные дороги. Несмотря на явную неуместность такой эмоции, Бадма почувствовал теплоту в груди: все-таки их не оставили один на один с имаматскими.

– И этих гавриков тоже предупредите! – опричник махнул в сторону прибывающих на выручку земляков усталым движением учителя, только что отодравшего непослушных детей за уши и желающего на этом закончить педагогическую экзекуцию. Смачно харкнув под ноги теперь уже бывшим переговорщикам, он зашагал к машине, фальшиво насвистывая на ходу «Славься, славься, наш русский царь».

Через два часа Бадма снова раскачивался в открытом кузове, наблюдая за медленным угасанием солнца, раскрасившего простор во все оттенки багряного. В этот миг, любуясь причудливыми переливами кровавых теней, разлившихся по всей степи вплоть до пылающего горизонта, он ощущал себя оторванным от корней колючим шаром, летящим в воздушном потоке сквозь бесконечное пространство: «Самое красивое в степи – это пустота. Пустота прекрасна сама по себе».