У меня не очень получается следовать ее логике, потому что я отвлекаюсь на стаю птиц на лужайке. Куропатки с картечью в теле, павлины без лапок, какаду без клювов, которые благодаря неприлично долгой продолжительности жизни умудряются пережить всех желающих завести какаду, а также многие другие жалкие пернатые создания, которых моя свекровь успела приютить у себя на участке за долгие годы. За последние несколько минут, пока свекровь монотонно внушает мне свои истины, птицы успели пересечь широкую лужайку и медленно подойти к нам. Их движения целенаправленны, пусть многие и хромают. Я немного их боюсь. Они выглядят торжественной процессией раненых ветеранов, полных чувства собственного достоинства, несмотря на полученные раны. Мой благоговейный страх растет, когда другие, более дикие птицы – скворцы, голуби, гуси и вороны, – а также пара беглых попугаев воронкой поднимаются из темноты и заполняют воздух своими криками и биением крыльев.

На площадке перед бассейном мой муж и его братья одновременно поставили на стол бутылки пива и повскакивали со своих шезлонгов. Все шестеро стоят в одной и той же напряженной позе и сжимают кулаки. Они смотрят в небо. Их лица ожесточаются, они ощетиниваются. Они чувствуют угрозу себе и себе подобным. Каждый из них жалеет, что под рукой нет ружья.

К этому моменту в небе телеграфной лентой уже кружатся сотни птиц, а те, что спасены свекровью, ухают, чирикают, поют и ковыляют по лужайке на сломанных лапках. Их пение звучит нестройно, но почему-то кажется знакомым. Скоро эта какофония голосов выстраивается в некий естественный порядок, и я с изумлением понимаю, что птицы весьма недурно исполняют а капелла свою версию «Экзотических птиц» Оливье Мессиана, современную музыкальную композицию, не подчиняющуюся никаким законам. Потом птицы отходят от партитуры Мессиана, и их неблагозвучное пение перетекает в другую песню, чистую и печальную, полную гармонического резонанса, и, несмотря на то, что маленькие глотки этих птичек не приспособлены к человеческой речи, я отчетливо различаю слова: «Ave mater, gravida noctua!» Они пропевают эту фразу снова и снова, как будто ждут моей торжественной клятвы в том, что я буду хорошей мамой моему совенку. И все это время совенок внутри меня бьется и кувыркается, мне даже приходится схватиться за перила, чтобы не упасть с крыльца. В этот самый момент, отчаянно вцепившись за перила, окруженная дерзким щебетанием птиц, я всем существом ощущаю красоту дикой природы. Я тихо плачу, думая о том, что совенок выбрал именно меня, а не какую-нибудь другую маму, которой могло бы не хватить сил на воспитание такого уникального и исключительного ребенка. Я начинаю понимать, какой это дар – быть избранной для такой миссии. Эта правда озаряет меня – и усмиряет меня. Птицы сообщают, что делом моей жизни в качестве твоей мамы будет научить тебя быть собой, с уважением к дикой природе, заключенной внутри тебя, совенок, а вовсе не вылепить из тебя существо, удобное и приятное мне или твоему отцу. И пока вокруг нас разворачивается это птичье чудодействие, такое прекрасное и таинственное, моя свекровь продолжает свою серьезную монотонную лекцию, и вот меня уже разбирает смех, потому что свекровь, конечно, знает все обо всем и при этом не замечает реальности вокруг себя. Совенок тоже начинает смеяться, и вскоре мы оба хохочем так пронзительно и с таким явным неуважением, что выводим свекровь из поучительного настроения, словно шекспировского Полония, и только тогда она замечает птиц. Она принимается кричать и визжать, боком сбегает с крыльца и гоняет их с маниакальной жестокостью и решимостью; она вопит «Кыш, мерзавцы!» своим прокуренным баритоном и размахивает руками.

Птичьи чары рассеиваются.

Пернатые теряются в ночи, остаются только те, что спасены свекровью. Они безмолвно ковыляют к своей унылой помойке, возвышающейся над септиком.

Свекровь пошатываясь возвращается на крыльцо. Она запыхалась, на лице выражение ужаса.

– Жалкие попрошайки, – говорит она. – Куриные мозги. Только и делают, что ждут подачку. В жизни не проявят любовь, если у тебя в кармане не припрятан птичий корм. Не сомневаюсь, они сожрали бы меня живьем, если бы я их не кормила. Не понимаю, зачем я вообще этим занимаюсь.

В этом году по ежегодной традиции празднование Дня благодарения завершается торжественным завтраком оладушками. Единственное отличие в том, что свекр этим утром предпочел остаться в постели, потому что его семье слишком больно наблюдать проявления семантической деменции, и все единодушно решили ради блага внуков изолировать его. Старший сын, который работает подологом, занимает место своего отца во главе стола. Никто не упоминает отсутствующего главу семьи. После завтрака жены ритуально собирают сэндвичи из остатков индейки и заворачивают их в вощеную бумагу, чтобы каждая семья могла взять их с собой. Мы с мужем едем домой вместе с сэндвичами с индейкой. Тем вечером мы ужинаем этими сэндвичами. Проходят дни. Совенок ворчит и ворочается внутри меня, пока однажды ночью, когда я лежу в постели рядом со спящим мужем (который из-за моего запаха завел привычку тихонько надевать на ночь медицинскую маску), в окно возле кровати не начинает бить яркий свет, как на допросе, и я просыпаюсь. Совенок просится на прогулку, и мы выходим на улицу. Воздух влажен, как бывает на рассвете, и ошибки прошлого тяжелым грузом лежат на душе. В ветвях громадных дубов по обеим сторонам дороги щебечет мелкая живность. Сейчас осень, и листва дубов окрасилась в ярко-красный цвет. В скором времени я дохожу до женщины, которая рисует маргаритки на почтовом ящике, и, что еще интереснее, я вижу перед собой ту же самую собаку, живую и невредимую, не сбитую огромным кадиллаком, с тем же самым обслюнявленным красным мячиком во рту. Получается, загладить свои ошибки – это так просто? Сделать еще одну попытку? Эта мысль воодушевляет меня. Собачка жива. Такое ощущение, что принятые мной в прошлом решения стерлись, и я могу начать с чистого листа. Я аккуратно дотрагиваюсь до плеча женщины с маргаритками в надежде привлечь ее внимание. Теперь, когда собака жива, я хочу спросить, узнает ли ее моя соседка. Возможно, я могу помочь собаке найти дом.

– Извините, пожалуйста, вы, случайно, не знаете, чья это собака? – спрашиваю я.

Женщина подпрыгивает на месте и округляет глаза.

– Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою! – вопит она и выпихивает меня на проезжую часть ровно в тот момент, когда большой кадиллак выворачивает из-за угла и сбивает меня, как собаку.

Следующее, что я помню, – это как я мечусь под влажной простыней во мраке собственной постели и горячая рука мужа тяжелым грузом лежит на моем бедре. Я чувствую, как саднят раны после падения на асфальт. Чувствую запах собственной крови. Я слышу тихие шорохи лесных существ, бьющихся в окно, пытающихся попасть внутрь. Я так сильно вцепилась в руку мужа, что он с криком просыпается:

– Что? Что такое?

– Произошел несчастный случай. У меня кровь.

– У тебя кровь!

Он окончательно просыпается, включает ночник, откидывает простыни и разводит мне ноги.

– Нет, все в порядке! – кричит он. – Никакого кровотечения!

Он глубоко по-мужски вздыхает, после чего разыгрывает сцену осмотра всего моего тела. Он нежно похлопывает меня то тут, то там, словно я ребенок, которого необходимо успокоить после приснившегося кошмара, а не взрослая женщина, только что сбитая машиной, как собака, и к тому же – не будем забывать – беременная совенком. Когда муж завершает свой беглый осмотр, он с громким чмоком целует меня в живот.

– Ничего страшного, – говорит он. – Это был просто сон.

С тех пор как я вернулась из Берлина, мой муж как можно незаметнее избегает моей компании. Исключение составляют только ситуации, когда рядом есть распахнутое окно. Не один он страдает в моем присутствии. Незнакомцы в ресторанах держатся от меня на почтительном расстоянии. Сеть неформальных взаимоотношений, которые я сумела построить за годы жизни с мужем в этом районе, мои связи с соседями, появившиеся благодаря хотя бы тому, что я живой человек, – все это стало разрушаться в первые же недели моей беременности. Почтальонша вместо ставшего обычным приветствия теперь пробегает мимо. Кассирша в продуктовом магазине, которая знает меня по имени, закрывает кассу, едва завидев меня. Бездомная у входа в магазин прикрывает нос дырявым рукавом и быстро откатывает прочь тележку, а не ждет, пока я протяну ей доллар.

– Что не так? – спрашиваю я у мужа, хотя прекрасно знаю, чтó не так. – Почему ты больше не хочешь быть рядом со мной?

– Все так, – говорит он.

– Если все так, тогда давай посидим рядышком на диване. Посмотрим вместе телевизор.

Он садится рядом со мной на наш диванчик только ради того, чтобы доказать мне, что я все придумала.

Вскоре он находит повод отойти.

Через несколько дней муж укладывается спать в маленькой комнатке над гаражом. Сначала он говорит, что это всего лишь на одну ночь, потом – что на несколько ночей в неделю, но в конечном счете начинает проводить там каждую ночь. Возможно, он меня любит, но вдыхать мой запах явно не хочет. Я начинаю понимать природу принесенной мной жертвы. Я беременна совенком. Все испытывают ко мне легкое отвращение. Всем рядом со мной немного неуютно. Все видят, что я стою на пороге мира, в котором женщина сидит одна в кафе в самом уголке, кормит подросших детей с ложечки, а все остальные посетители старательно отворачиваются.

Наступает утро, и стоит мужу уйти на работу, как я слышу очень тонкий голос, самый тихий голосок на свете, и не могу понять, откуда он доносится. Этот голос такой тихий и тонкий, что вначале мне не верится, что такие голоса существуют, и что он произносит настоящие слова, и что это не просто бла-бла-бла из соседского радиоприемника.

Я пытаюсь понять, откуда звучит этот голос.

И наконец понимаю, что он идет изнутри меня.

Я как будто бы слышу голос совенка в моей утробе, который задает мне вопросы.

– Ты летаешь? – спрашивает меня совиный голосок изнутри.

Или, может быть: «Ты летальна?»

Или: «Полечу?»

Или: «Почему?»

И все эти вопросы кажутся мне очень хорошими, не по годам правильными, только я не уверена, что именно ее интересует, и даже сомневаюсь, что эти вопросы на человеческом языке задает мое дитя, а не они возникают сами собой у меня в голове. Я знаю одно: этот голосок внутри меня очень тих и очень дорог мне.

– Совенок, это ты? – спрашиваю я.

Я кричу, чтобы ей было слышно, потому что не знаю, как звук проходит через тело и достигает слуха формирующегося в утробе плода.

– Я здесь! Чего ты хочешь?

Я слушаю. Немного страшно оттого, что я узнаю дальше. Но теперь я твоя мама, и понимать тебя – моя работа. Я принимаю решение слушать тебя всем сердцем. Я отбрасываю все сомнения и уступаю тебе.

Сначала ничего не происходит.

Но потом меня с головой накрывает внезапная электрическая волна, которая ощущается на физиологическом уровне и чем-то схожа с религиозным экстазом, и все зажимы и беспокойства, прятавшиеся в теле или в душе, разом испаряются, а внутри меня остается только стремление немедленно выбраться из четырех стен, потому что уродство прямоугольных комнат вселяет в меня ужас.

Мы выбираемся на волю прямо через окно. Ты и я. Я словно стрела, выпущенная из лука. Мы бежим, летим по улице. Босоногие, с непокрытыми головами, с обнаженными зубами, мы несемся на поиски крови. Радость хищников так остра, в нас растет мечта о крыльях. Мы видим, как распушаются перья. Взгляд летит вперед. Я представляю соседей, как они мельком выглядывают во двор, проверяя, принесли ли утреннюю газету, а видят, как мимо окон пролетает дикая хищница, женщина, охваченная такой мощной волной материнской любви, что не может остановиться и бешено скачет по улице. Соседи говорят про себя: «Эй, разве это не наша соседка? Она что, окончательно спятила?» Однако они стараются удержаться от осуждения и пускают все силы на то, чтобы от греха подальше загнать домой детей и их домашних питомцев. Я прикрываю веки, прячась от резкого дневного света, и мы с тобой, совенок, обращаем взгляд внутрь, на желания наших колотящихся сердец. Это сердца диктуют нам, куда бежать: в открытое поле, где мелькают лисьи хвосты и ржавые остовы автомобилей. Мы прячемся в чаще леса. Садимся на корточки и ждем.

Мы чувствуем, что лес вокруг кишит мелким зверьем. Они затаили дыхание в надежде, что мы пройдем мимо и не заметим их.

Сюита Бриттена Bordone негромко, но гулко звучит где-то на уровне переносицы, пока ее неутомимое монотонное жужжание не обращает меня в камень.

Я каменею.

Шорох в траве.

Мы выпускаем когти и бросаемся в атаку.

Я открываю глаза в темноте. Закрываю их. Болит голова. Пульсируют челюсти. Во рту привкус железных гвоздей, ноги зудят от крапивных ожогов. Я слышу, как муж заезжает на подъездную дорожку и глушит мотор, слышу, как он выходит из машины и хлопает дверью, но не слышу знакомой бодрой походки, какой он обычно идет по бетонной дорожке к входной двери.

– Господи! Что за черт! – кричит муж будто бы издалека.

Я слышу его шаги по неожиданной траектории, он идет вдоль дома. Я чувствую сытость и удовлетворение, мне любопытны передвижения супруга, но не настолько, чтобы я сдвинулась с места. Я открываю глаза ровно в тот момент, когда его тень косо промелькивает в окне. Я слышу, как открывается и закрывается дверь в сарай для инструментов. Слышу, как шаги снова удаляются. Слышу, как лопата скребет по бетону, потом – как захлопывается крышка мусорного бака. Затем до меня доносится скрип садового крана и звук воды, бегущей по шлангу и брызгами разлетающейся по дорожке возле самой двери.

Потом тишина.