Глава 2

Так получилось, что наши бараки, как их неблагозвучно называли жители окрестных, куда более молодых домов, построенных в шестидесятых и продолжающих достраиваться и сейчас, до сих пор не телефонизировали. Да видимо, уже и не станут – раз поставлены под снос, а пускай он и случится только через тринадцать лет. Всем остальным дома были обеспечены – тепло и воду провели сразу при строительстве, «лампочками Ильича» обеспечили в начале тридцатых. Потом протянули кабель для радио, уже после войны, а когда кирпичный завод доломали, и на его месте стали строить панельные девятиэтажки, провели и телевизионную антенну. А про телефон как-то забыли. Что странно, ведь живем на отшибе, мало ли что может случиться. Та же скорая сюда добирается – да проще самому до больнички добежать, благо, рядом. За остальным же пожалуйте во двор, он большой, телефонов там поставлено четыре, неудивительно, что вечером вокруг них собирается толпа с двушками, которыми нервно постукивают в стекло говорящему, если надолго засядет. Такая вот большая коммуналка, на все четыре дома.

После трудового дня мне надо было отзвониться об удачном завершении дел. Когда я, ко всеобщему облегчению, уложился в минуту, и выскочил из будки, Ольга сидела на лавочке, глядя как я убираю книжечку с цифрами доходов. Я присел рядом.

– Хорошо прошло?

В ответ я кивнул.

– Да, сегодня хоть дождя не случилось. Ну и выиграли, чего еще желать.

– Все кассу сделали, – она улыбнулась. – Только ты как-то непразднично об этом говоришь.

Я пожал плечами.

– Наверное, вырос. Фанатом «Асбеста» я был до того момента, пока мне зуб новый не поставили. А с той поры как майки покупаю и раскрашиваю… ну, наверное, простым болельщиком стал.

– И не жалеешь? – я покачал головой. Мы еще какое-то время побеседовали на тему боления: Ольга припомнила, как ее бывший, с Шахт, терпеть не мог городскую команду и в противовес всегда болел за «Шахтер». Хотя где мы, а где Донецк.

– У нас в городе тоже немало фанатов команд из Высшей лиги. Кто-то болеет за «Спартак», кто-то за «Динамо» – неважно, Москва или Киев. А многие специально на толкучке покупают кассеты с записями матчей английской, испанской, итальянской лиг. Мы тоже не отстаем, с прошлого года, с чемпионата мира, майки продаем с номерами самых известных игроков.

– Наших?

– Нет, не обязательно Дасаев, Блохин или Черенков. Есть поклонники игроков и других сборных.

Я начал перечислять, рассказывая, как мы по кассетам пытаемся перерисовать форму национальных или командных футболок, но видя, что собеседнице это уже неинтересно, замолчал. Некоторое время мы так и просидели в тиши, слушая шелест разговоров в медленно убывающей очереди к телефону, освещаемой далеким фонарем – солнце давно уж закатилось, детей позвали ужинать и спать.

– Наверное, в воскресенье стадион куда большую кассу сделает, – вдруг произнесла она. Я недоуменно посмотрел на Ольгу. Ее лицо расплывалось в темноте, я видел только отблески фонаря в глазах.

– Ты сейчас серьезно или как Михалыч.

– Сама не знаю, – медленно произнесла она. – Он, да, он как будто во мне задел что-то. Такую струну, легкую, тонкую. Захотелось помечтать.

– Жаль, не получится грабануть. Больно касс много, пока в одной почистишь, милиции с половины города прибудет. Это не считая той, что вокруг стадиона. Они же выручку сразу вывозят, как только матч закончится, иногда даже раньше.

– Тебя и прежде Михалыч подбивал? – улыбнулась она, кажется, улыбнулась. Я покачал головой.

– Мы с ними свои барыши увозим, всегда едем вслед за инкассаторами. Так безопаснее.

Она вздохнула и поднялась. Я следом за ней.

– Всегда приятно помечтать. Хоть и не всегда о реальном.

– А мне все же интересно. Если не против, может, поделишься, на что бы потратила эти двадцать тысяч.

– Они примерно столько выручают? Немного. Я рассчитывала на большее…. Но даже и двадцать. Купила бы домик где-нибудь на юге, в Крыму или на Кавказе. Нашла бы там работу, нет, сперва бы переехала туда, дом конечно, взяла бы у частников, без всяких сберкасс, втихую. Работала бы по специальности, мне и правда нравится возиться в бумагах. Летом сдавала комнаты отдыхающим. Может, завела бы роман. Или не один.

– А я рассчитывал…

Она рассмеялась, легко, свободно.

– Ну не отчаивайся, прошу. Все еще будет. У каждого, я надеюсь.

Я невольно хмыкнул.

– Хорошо бы.

Глава 3

Быстро похолодало, с Ольгой мы уже через несколько дней прекратили наши посиделки на лавочке возле телефона. Да и работы у нее прибавилось, ее перевели из одного отдела в другой с повышением; возвращаться она стала позже, а уходить раньше меня. И стала немного другой, чуть более замкнутой. Всякие мои попытки ее разговорить ни к какому результату не приводили, она лишь улыбалась бледно и замолкала. Я смущался, не зная, что и как ей сказать, она продолжала загадочно улыбаться и только смотрела на меня. Глаза поблескивали в свете электрических ламп. У меня первое время складывалось ощущение, будто Ольга хочет и боится со мной переговорить по душам, а потом… потом я просто смотрел на нее, боясь оторваться. Мы так и сидели, порой, часами, пока Михалыч не напоминал о времени. Не знаю, что ощущал он, наблюдая за нашими посиделками, предпочитал помалкивать, может, надеялся на благополучное и скорое их завершение и переход к следующей стадии – поцелуям и объятьям, после которой мы бы расписались и, наконец-то оставили его одного в квартире. Может быть, вот только подобного не происходило.

Ольга теперь получала сто восемьдесят, это на «зарплату колхозника» больше, чем наш дворник, изрекший сию мудрость. Первое время он завидовал ей, да еще и вслух, но она, кажется, уже привыкшая к недовольному гундежу соседа, быстро перестала обращать внимания. Тем более, что он по первому времени тоже сильно на нас надеялся, на молчание это. Все ждал, иногда подсматривал и продолжал ждать – кажется, по инерции.

Дела у нас не особо двигались. А вот Михалычу приходилось туго – с ноября ввели талоны на водку. Не то, чтоб он ее пил, как алкоголик в душе, предпочитал дешевый портвейн «три семерки», ликер или, когда в винном не случалось ничего путного, шел в аптеку, скупая упаковочки настоек зверобоя, бузины и тому подобного, чтоб, разведя, выпить и закусить.

Впрочем, вместе с талонами пришло и подорожание, это как раз понятно, то, что продавалось еще без вырезаемого квитка, немедля подскочило в цене, если не испарилось из продажи вовсе. Дворник больше злился, больше пил, чаще приходил теплый, но тихий, буянить он, кажется, не умел в таком состоянии, – что уже хорошо. Просто грязными своими сапогами чапал до кровати и рушился в нее, немедля отключаясь от всего земного, оставляя на нас заботы по уборке. Но тут еще случилась напасть, впрочем, ежегодная – начались снега. Коммунизм, который сам себе устраивал Михалыч, закончился, он больше не мог получать свои кровные и когда махал метлой и когда не махал вовсе. Снег приходилось убирать, тем более, что жильцы окрестных бараков постоянно жаловались на гололед, а он, захвативший по жадности два участка, теперь не успевал все убрать до часа пик, до момента ухода на работу большинства жителей. Иногда вставать приходилось немыслимо рано, и работать по нескольку раз в день, сгребая и сгребая постоянно падавший снег. И никакой надежды на спецтехнику – ее в городе выпускали только на центральные улицы и площади, какие там дворы и переулки. Тем более, на окраине.

Да и я начал крутиться. Шеф – у него довольно быстро после назначения в наш кооператив обнаружился острый железный предмет пониже спины – и теперь не мог усидеть спокойно. Всучив громадную взятку в две тысячи, не спросясь ни у кого, он захватил и фактически монополизировал рынок вареных джинсов. «Варенка», вот уже больше года остававшаяся на пике моды, приходила в виде обычных штанов цвета «деним», вполне прилично изготовленных фирмой «Рабочая одежда» и совершенно поганой от вьетнамского производителя с непроизносимым в приличном обществе названием. Из них наши кооператоры и приготовляли в домашних условиях нечто сине-белое, с разводами, которое стирать позже не имело смысла, ибо модный эффект немедля превращался в нитки. Шеф договорился с «Рабочей одеждой», что все джинсы, поставляемые в город, будет скупать он – весь вагон в месяц, а платить авансом. Залез в сумасшедшие долги, но чуйкой понимал, что выгода, вот она, прет в руки, надо только ухватить. Мы всем кооперативом денно и нощно корпели над новой работой, перешивая лейблы, и выкрашивая брюки, превращая их то в махрово цветастые, то в ровно белесые. Но его наитие не подвело – город оказался нашим. Джинсы, даже при том, что цена на них составляла от пятидесяти до ста пятидесяти рубчиков, сметали влет. Ожидание повышения доходов – и наших, когда выберемся из долгов, и личных – возрастали с каждым днем.

Может, поэтому я все меньше виделся, вернее, видел Ольгу, Михалыча, других соседей, вообще, всех, кто не был так или иначе связан с работой, с ожиданием постоянным, почти ощутимым, этой баснословной прибыли, до которой – вот всего ничего, сразу после новогодья – нужно только дождить? И потому быть может, сама Ольга, молчала, просто молчала, уже не так часто и на столь надолго, подсаживаясь ко мне. Кажется, она тоже думала про иное, только иное это, никак не связанное с нами, волновало ее куда сильнее, нежели мои переживания. Больше тревожило, как мне казалось. Я все реже слышал ее голос. Все белее видел ее лицо. Все меньше видел. Все больше ждал. Как и она – ждала. Каждый своего, часа, мига, друга.

А молчания наши становились еще и поэтому тише, что позволяли нам, даже в присутствии другого, думать исключительно о своем. И мы, за лето и осень привыкшие друг к другу, притеревшиеся, прибившиеся, теперь могли положиться на общность, что разделяла нас – даже не обращая внимание на это. Мы ведь сходились тишиной и расходились ей.

И новый, восемьдесят восьмой, мы отметили тихо. Без заздравных песен и шуток, под бой курантов из телевизора и речь генсека. Под песни и пляски «Голубого огонька», шутки и естественную, как все в эту ночь, «Иронию судьбы». Чокнулись недорогим шампанским, съели по бутерброду с красной икрой, запили армянским коньяком и занюхали финским сервелатом: заказ Ольги. Совсем рано, когда немногие возвращаются домой из гостей или просто с гуляний, разошлись по комнатам, под мирное посапывание Михалыча, оставшегося в кухне у телевизора, едва слышно бормочущего старые и новые шлягеры.

Первое января попало на пятницу, так что гуляли мы до понедельника. Каждый по-своему, на свой лад. Встречались на кухне, о чем-то пустячном сговаривались, доедали остатки заказа и снова расходились, бесшумно запирая за собой дверь.

Ольга не выдержала первой. В среду принесла несколько пластинок со старыми записями Лемешева, Козина, Петра Лещенко, попросила у Михалыча электрофон послушать.