Глава 11

Дни после праздников понеслись безудержно, неделя мелькала за неделей. Оля будто прикипела к работе, все раньше уходила, все позже возвращалась. Мы по настоящему бывали друг с другом только на выходные, этого всегда казалось и мало, и как ни странно, излишне, ибо наговорившись и наласкавшись, вдруг ощущали пустоту, препятствующую даже простому общению. Хотелось и молчать, но молчание давило. Тогда Оля старалась рассказывать о рабочих делах, да и я тоже сообщал ей новости, как постепенно втягивался в рабочую среду, как раскраивал, придумывал, переменял образцы одежды, которые с превеликим удовольствием на меня взвалил директор. Ему хотелось много чего поменять, но только из того, что имелось, – выкройки классических образчиков дизайна времен еще семидесятых, которые он почему-то считал золотым временем моды. Возможно, в чем-то был прав, но я старался перекроить выглядящие смешными брюки-клеш в дудочки и широченные пиджаки с подплечниками в нечто более пристойное, либо со спадающими плечами, либо в притык к фигуре. Директор хотел многого и сразу – магазин детской одежды приносил не только существенный доход, но и возможности для реализации его идей. А посему мне приходилось только поворачиваться, чтоб успевать за всеми его бросками мыслей.

Я не спорил, ведь во многом он давал мне нужную свободу творчества, а от добра добра не ищут.

Где-то в середине июня, когда чуть стало полегче с перекройкой, я постарался сам заняться делом Ковальчука. Во всяком случае, так, как мог и умел. Стал обходить старых знакомых шефа, его родичей и друзей – иных знал мало, с иными и вовсе не был знаком, однако, везде встречал более или менее сдержанное понимание и получал ответы на свои, порой, странные вопросы. Меня не гнали хотя бы потому, что я работал на Артура, а еще поскольку его уважали. Потому и терпели бывшего подчиненного, пытавшегося для себя уже пролить хоть какой свет на гибель замечательного человека – в этом мнения наши совпадали.

Я побывал у его сестры, прекрасно понимая, что Елена знает мало, если вообще в курсе дел брата, – ведь уже то, что Артура убили не на празднике, говорило о полной ее непричастности к делам с кредитом. Но кое-что мне удалось узнать. Например, то, что шеф не один и не два раза искал человека, могущего предоставить ему подобный кредит, что да, не раз и не два обмолвился ей, насколько и как срочно нужны ему деньги. Но у кого он взял, да и кто в принципе мог быть причастен к убийству брата – она сказать не могла. Лишь предполагала, но предположения эти никак не совпадали с моими. Елена грешила на конкурентов, тех, что отбили у Артура хоккейных болельщиков «Асбеста» и покушались на «варенку». «Шальные деньги делают с людьми страшные вещи, – говорила она. – Брат тоже, он пришел ко мне за неделю до смерти, очень просил хотя бы сорок тысяч. Я смогла собрать лишь семнадцать, откуда у нас такая дикая сумма. И я думала, что это не так срочно. А ведь из-за денег убили».

Да, в этом она права, из-за денег. И принципа, наверное, тоже.

Имя Ковальчука не всплывало ни разу во время моих бесед с разными людьми. Но я четко и ясно убедился, что все знающие о кредите погибли в той машине, видимо, дети стали мишенью постольку поскольку, хотя бы из нежелания убийц оставлять живых свидетелей своего зверства. И вот это в преступлении виделось самым отвратным. Какая-то звериная жестокость, которая именно нечеловеческой сущностью своей должна была потрясти весь город, может, не только город – и при всем при этом остаться, скорее всего, безнаказанной. Ведь не только заказчика, но самих убийц, как ни старалась прокуратура и милиция – разыскать, да что разыскать, выйти на след – и то не удавалось. Будто сквозь землю канули.

Да, сквозь землю. Оля долго не верила, но в трех километрах около «Дальней» шахты началось движение: завозились экскаваторы, выкапывая фундамент для будущего копра, пригнали буровую технику, ковыряющую шурфы – не то исследовательские, не то уже как основание для самой скважины. Невдалеке от будущего места раскопок проходила колея железки, по которой шли днем и ночью составы с углем, на ней тоже начались работы по отводу нового пути. На еще недавно пустом месте, натурально, в голой степи вдруг забурлила жизнь, закипела, пошла волнами во все стороны. Еще не огороженное место начало полниться зеваками, но среди них попадались люди и не случайные. Возможно, будущие шахтеры, возможно, инженеры, проходчики, укладчики, электрики, да много кто. Все, кого манили перспективы новой зарплатой, новыми возможностями. Вскоре возле котлована появилась финская бытовка – домик-контейнер с лаконичной надписью «прием», как будто речь шла о стеклотаре, или, судя по количеству ржавой техники вокруг, о металлоломе. К нему и стали направляться редкие соискатели. Конечно, шахта не завтра и не в этом году намеревалась открываться, но хорошие руки подыскивала уже сейчас. Да и сезонные рабочие понадобиться могли как раз во время строительства самой шахты. Я поначалу близко не подходил к домику, а когда собрался – не увидел его на месте. Кто-то опередил всех и попросту спер бесценную для дачи бытовку, теплую зимой и прохладную летом. После этого ее место заняла обычная деревянная постройка с окошком в двери и листком «требуются» чуть пониже единственного источника света.

Оля первое время присматривалась также к строительству, перебирала бумаги, но все тщетно – экспертизы или хотя бы геологического изыскания с места площадки не нашла. Обнаружила странное – «Асбест» в начале года получил разрешение на продажу продукции за рубеж. Но какой именно, не уточнялось. Солнышко от удивления долго не могла придти в себя.

– Что они задумали? – кипятилась Оля. – Для чего? Кому можно вообще продать уголь? Европе? Да в одной Польше этого угля больше, чем на Донбассе и всех прочих наших западных бассейнах, вместе взятых. Англия перешла на мазут, Германия переходит, Франция и вовсе утыкана АЭС, как будто о Чернобыле и не слышали. Ну и кому еще – нефтяному Востоку? Или Китаю, может, у которого и так в каждом дворе, только копни.

– Оль, я понятия не имею, спроси у Ковальчука. Кажется, это снова его идейка.

– А вот мне кажется, это нечто побольше, чем один главный инженер, вернее, теперь, замдиректора. Повесомей. Это же валюта, сам посуди. А валюта у нас это все.

– Тогда что они собираются продавать за рубеж? Ведь речь идет явно не о получении злотых или форинтов. Цель – доллары, фунты, франки. Что наш «Асбест» может предложить им? Самые большие микросхемы в мире? Или самовары?

– Чтоб ты знал, самовары придуманы в Германии, а матрешки в Японии.

– Вот не знал. Ну, хоть водка точно наша, менделеевская. Это я еще по школе помню.

– Интересные у вас занятия, должно быть, были.

– А то. Мы вот для детского дома тачали на станках брелоки для ключей. Правда, почему-то они потом оказались в учительской, но это скорее потому, что сделали хороших всего-то дюжину. Зато осины напилили в стружку кубов пять или шесть – нам ее чуть не кругляками привезли.

– Даже на спички не пошла.

– Именно. Все на брелоки и в отопление.

Мы еще какое-то время шутили на тему беззаботного детства, пока Ольга не напомнила мне о том важном, что хотела сказать, помимо столь странного решения правительства республики в отношении нашего горнодобывающего и тут же перерабатывающего гиганта.

– Я, конечно, прослежу за этим, больно любопытная история выходит.

– Пока не выходит. Может, это вообще какие-то планы на далекое будущее. Как в отношении наших бараков, на двухтысячный год.

– Может ты и прав, но дай уже мне договорить. Видишь какая штука, меня снова переводят. На этот раз в отдел планирования. Пусть лишусь звания главбуха, но зато не потеряю в зарплате и буду больше получать заказов и наверное, прогрессивка… ладно, что это я сама. Буду ближе к руководству и к его непостижимым человеческому уму планам, – она помолчала. – А все же зря Михалыч подначивал. Мы с тобой начинаем спеваться. Вот шуткуем уже на один лад.

– Стараюсь.

– Я вижу, – мы поцеловались, она продолжила. – И потом, возможно, получу доступ к подлинным планам «Асбеста», чем черт не шутит.

– А Ковальчук?

– Куда ж без него. Он ведь теперь почти самый главный. Да и потом, видно, насколько новый директор зависит от своего зама.

– Серьезно?

– Совершенно. Без согласия Ковальчука ничего не подписывает. В сущности, он, кажется, изначально на то и поставлен, чтоб самому не решать. На это другие люди нужны.

– Это Ковальчук так решил?

– Это не только он. Видимо, все руководство. Директор, вроде, сам ушел на заслуженный отдых, а вот его зам, он и раньше авторитетом не пользовался, это я и так прекрасно знаю, а теперь и подавно.

– Зиц-председатель Фунт, одним словом, – вспомнил я персонажа «Золотого теленка». – Да, история детективная выходит. Люблю такие.

Сущая правда, Оля, еще когда впервые зашла в мою комнатку осмотреться – и давно ж это было! – могла увидеть на столе и шкафу номера «Советского спорта» и журнала «Подвиг». В последнем как раз печатались истории об отечественных Пинкертонах, к коим я как-то уж очень пристрастился за последние годы. Даже не знаю, почему – будто мало приключений сваливалось на мою голову. Но одно дело жизнь, а другое – как она подана и описана добротными мастерами своего дела. К коим я, что скрывать, питал некий пиетет. И если теперь спортивный листок я бросаю на шкаф, не читая, вдруг разом потеряв всякий интерес и к футболу и вообще к состязаниям, даже к Олимпиаде в Калгари, то детективы читал и перечитывал, несмотря ни на что. Возможно, потому, что там добро всегда торжествовало, наверное, как ни в одном другом жанре литературы, столь бескомпромиссно и решительно.

– А я вот не очень.

– Но следствие ты сама предложила…

– И веду, как и раньше. Только мне все больше кажется, что влезаем мы в такие топи и омуты…. Ладно, – она вдруг переменилась, порывисто обняла и чмокнула в щеку, тут же знакомым жестом, стерев следы незримой помады, коей пользовалась только по особым случаям. – Не будем. Хотя бы сейчас.

Она прижалась, выветривая из моей буйной головы все прочие мысли, кроме главных.

Глава 12

В начале июля Ольга все же представила меня родителям, как раз, когда получила долгожданный отпуск. Этому событию – моему представлению, а не самому торжеству лени и долгожданного ничегонеделания – предшествовал весьма важный разговор меж нами, который мог состояться только по причине узнанного ей и мной перед ним, а незадолго до того…. Словом, эта сложная цепочка событий, потянувших одно другое, а за ним лавину последующих, оказалась весьма долгой, бурной и некоторое время швыряла нас из стороны в сторону, покуда не успокоилась. Вернее, не выдохлась, как и мы, следующие ее омутам и водоворотам. Только тогда и смогли перевести дыхание.

Все началось с ожидаемого, но совершенно неожиданного. Нашего главбуха, Ефима, взятого под стражу еще в конце марта, вдруг неожиданно отпустили, заменив арест подпиской о невыезде. Причина была, наверное, больше психологической – телефоны прослушивались, почта перлюстрировалась, а походы в магазины и встречи с друзьями тщательно фиксировались наружным наблюдением. По этой причине и было решено главбуха отпустить – чтоб он, на радостях, первым же делом отправился к предполагаемым своим подельникам, сдавая их с потрохами.

Конечно, он так не сделал, но не встречаться и молчать попросту не умел. Фима такой человек, что даже один в пустыне и то будет общаться с ветром и гадами земными, ежели найдет таковых. Надо думать, что уже через несколько дней после своего нежданно-негаданного освобождения он появился пред моими очами, предварительно послав телеграмму – помнил ведь, что со мной иначе связаться невозможно, из средств связи разве что сигнальные флажки, которые мне подарили в школе и которые я зачем-то храню в чемодане до сих пор. Вместе с набором маминых колечек в недорогой шкатулке, нечто вроде наследства. Отец хотел их сдать в ломбард или продать в комиссионку, но я отстоял, хоть какая память, а уходя, забрал с собой, кажется, больше в качестве мести.

Главбух предложил встретиться, я согласился на кафе, прекрасно понимая, что говорить нам особо не о чем – уже из детективных своих романов зная и о «хвосте», и о «коробочке», которой обычно обкладывают подозреваемых и о методах подслушивания.

Встреча вышла короткой, но содержательной, несмотря на Эзопов язык разговоров. Фима рассказал, что ему пришлось испытать, пока он сидел один в одиночке – для него испытание троекратно тяжкое, чем для любого другого, а потом поделился мыслями о Ковальчуке, настолько стремительно, что я не успел его предупредить ни о «коробочке» ни о направленных микрофонах. Московская прокуратура в этом деле могла позволить себе все.

– Я кое-что вспомнил. Мне говорили о Ковальчуке там, в СИЗО. Человек железной воли и адский аферист, но вообще вряд ли пойдет на подобное, о чем ты думаешь. А вот все сделки совершает на слово, на это же и рассчитывает от противной стороны. Больше того, наверняка у него даже записей не найдешь, если только не список должников.

– А они существуют?

– Да. Я как раз на прогулке столкнулся с одним. Реальный живой должник. Вот и думай после этого.

– Сколько должен?

– Тридцать, но раз влетел, то отдавать будет пятьдесят. Через год. Слово чести и все такое. Он не из нашей среды, вор натуральный, в законе, такого долго не продержат.

– Надеюсь, тебя тоже.

– Надеюсь, – он хмыкнул, но ничего не сказал. Зато я спросил:

– Погоди, я так понял, что Ковальчук дает в рост не только кооператорам в принципе. У него и воры в обслуге есть?

Он хмыкнул.

– Времена меняются. Возможно, сперва новый зам давал как раз всяким авторитетам, а потом уже перешел на кооператоров. Само посуди, почему бы ему не работать в этом направлении лет десять, как приличному банкиру. Он же не первый день на «Асбесте», не мог не придумать, как еще заработать.

– Да уж все сейчас зарабатывают. – как-то мрачно произнес я.