Глава 7

Наконец-то заслуженный выходной, у меня его не было уже почти две недели. Адвокат он как частный врач или мастер – нужен всем и в любое время. Это только кажется, что можно обойтись своими силами, знакомыми, блатом или мохнатой лапой в администрации. По советским временам помню, как к моей бабушке обращались все соседи, ладно она была парторгом нашего Третьего механического завода, выпускавшего, кажется, все: от игл для швейных и патефонных машинок до пароварок и бойлеров, главное, у нее имелся знакомый адвокат, стараниями которого отмазывались прогульщики и халявщики, устраивались тунеядцы и диссиденты, решались имущественные споры, люди разводились и сходились заново. К моменту моего появления на свет, конечно, вся эта канитель немного поутихла, бабушка вышла на пенсию, но все равно хлопотала, устраивала, добивалась и выбивала. Такой уж была по натуре. Зато благодарственных коробок конфет и бабаевских шоколадок у нас в доме всегда имелся запас.

Конечно, адвокаты бывают разные, как тут ни вспомнить моего первого наставника. Хорошилин отличался от многих прочих не только железной хваткой и особой хитростью ума, но способностью выжимать деньги из ничего. Достаточно вспомнить пример моей стажировки, ведь в его схеме начинающий защитник Пустовит играл не последнюю роль. Еще бы, когда ко мне обращался очередной клиент или обвиняемого назначал суд, я на голубом глазу предлагал денежный вариант «с почти гарантированным результатом» – знакомого юриста, много опытнее меня именно в той области права, о которой шла речь в том или ином предстоящем деле. Если у подзащитного имелись деньги, обычно он соглашался, иногда брал кредит или пускал шапку по кругу. И то, два адвоката, представляющие интересы одной персоны – это, извините, еще и форс. Да и на судью нередко оказывало давление, особенно, когда мы, постоянно шушукаясь, просили отвода присяжного, свидетеля, эксперта.

Иными словами, Хорошилин не только брал с меня деньги за процесс, помните его схему, но еще и получал навар с моего клиента. Поистине высший пилотаж.

Но осуждая учителя, не могу не признать его умений, Хорошилин работал умело, прекрасно зная законы, ловко ими пользовался, грамотно расставлял ловушки свидетелям, а поминутно цепляясь к мелочам, разваливал самые стройные дела. Его не любили и прокуроры, и коллеги из палаты. Пускали шепотки, частью справедливые, но отдавали должное мастерству. Мне было чему у него поучиться. Тем более, в самом начале карьеры, когда я работал, не зная отдыха, первый выходной у меня случился на третий месяц практики, второй через полгода. И все было в охотку, в удовольствие. Даже бессонные ночи в архивах. Это сейчас я слегка обленился. Но ничего не могу поделать, мне нравится эта работа.

Утром позвонил в администрацию изолятора, выяснил, что Шалого перевели в больницу, таки диагностировав сотрясение мозга. Могли бы и раньше, да видно отмашки не было. Теперь же, когда здоровье обвиняемого снова оказалось под угрозой, начальство забеспокоилось. Не хватало его потерять до процесса.

После набрал Гале, она ответила сразу. Последние недели дочка жила с бабушкой, на окраине Десятин, довольно далеко от прежнего места жительства, но почти рядом с нынешним местом работы отца. Поинтересовавшись самочувствием и настроением, спросил, как предпочтет провести день, Галя потребовала вести ее в кино в «Мираж» – самый большой торговый центр Спасопрокопьевска. Подростки, они такие: стоит старшим забить где-то местечко, как младшие неизменно подтягиваются следом. Сам прошел через подобное.

– Мама будет?

– Очень на это надеюсь. А как твоя работа?

– Одно дело закрыл позавчера, надеюсь, и дальше так пойдет. Очень в отпуск хочется.

Обычно я стараюсь не делиться с ней подробностями, разве, самыми любопытными или назидательными. Об остальном она может прочесть и в газетах, если захочет, конечно. У Гали другие интересы, ей больше по душе дизайн и печать, вот у мамы в администрации и пристроилась помогать. Про Шалого она точно узнает, потому лучше сыграть на опережение.

Стася пошла с нами, по дороге мы больше молчали, я старался вести машину, сосредоточившись на процессе, а супруга была занята подготовкой ко Дню города – именины Спасопрокопьевска наметили праздновать в следующие выходные. Всю дорогу с кем-то созванивалась, только под конец успокоилась. Но лишь для того, чтоб узнать о Шалом.

– У меня впечатление, что к нынешнему делу он непричастен. Я нашел свидетеля, утверждающего подобное, возможно, отыщу и другую.

Я посмотрел на Галю в зеркало заднего вида: ушки на макушке, но виду не подает. Еще бы, сегодня утром в «Буднях», центральной нашей газете, представители которой днюют и ночуют в администрации города, вышла большая статья о прошлом моего подзащитного. Со всеми нелицеприятными подробностями.

Вот для чего борзописцы намедни пытали Баллера.

– И это не его дружки?

– Напротив. Сосед одного из собутыльников, добра к той компании не питающий. Однако, счел необходимым исполнить долг.

– То есть, ты его свидетелем защиты вызовешь?

Я кивнул. Стася поморщилась, но возмущаться не стала. Не то не нашла аргументов, не то готовила козыри. По виду не скажешь.

– А сам он, конечно, невиновен.

– Я не исключаю подобного. И по итогам рассчитываю на доследование, – говорил спокойно, но сердце екнуло, когда произносил последние слова. А вдруг так и выйдет, вот славно получится.

Да, гонора мне не занимать, самомнения тем паче.

Стася снова поморщилась.

– Думаешь, стоит возиться? Решил докопаться до истины в кои-то веки или это личное?

Это она про мои амбиции. Что же, в рентгене и ей не откажешь.

– Докапываться это дело прокурора, мне же предстоит обезопасить невиновного.

Только когда произнес, понял, насколько неудачное подобрал слово. Во всяком случае, для Стаси.

– То есть, этот мерзавец еще и невиновен.

– Боюсь, в данном случае следует говорить так. Я не утверждаю наверное, еще предстоит работа со свидетелями, но сейчас нахожусь на пути к такому мнению.

– Даже для адвоката ты слишком осторожен в выборе слов при разговоре с супругой.

– Так наш процесс уже сколько лет длится.

Галя фыркнула, не выдержав.

– Пап, мам, вас надо на мобильный записывать, честно, никто больше так друг с другом не общается.

– Галка, так мы вообще необычная компания, – произнеся эти слова, Стася заметно смягчилась. Но на меня все равно изредка бросала колкие взгляды. Я ждал, когда она подойдет со всем тщанием к разговору, но не дождался. Мы прибыли в «Мираж», некоторое время побродили по его бесчисленным магазинам и лавкам, потом поднялись на самый верх, перекусили и, выбрав картину «без соплей», как выразилась дочурка (мелодрамы она не переваривала), купили билеты на судебный боевик, в котором прокурор вершил справедливость преимущественно молотком и пистолетом. После делились впечатлениями, снова посидев в баре, само собой, безалкогольном.

На обратном пути вынужденно проезжал мимо областной прокуратуры, обычные для последних месяцев пикеты с требованием наказать виновных исчезли, вместо них появилась палатка. Я еще подумал, статья в «Буднях» так сработала или возмущенная общественность решила применить более эффективный способ воздействия на правоохранителей?

Глава 8

Утром журналисты добрались и до меня. Звонили из «Вечерних новостей», второй по величине газеты города, пригласили на интервью с главным. Отказался, сославшись на непомерную занятость, как ни льстило самолюбию. Обе стороны прекрасно понимали, ближе к процессу пойдут более лакомые предложения, потому через час мой номер набрал зам главреда газеты Азат Мамедов, попросился заехать, когда удобно. Долго думал, но потом согласился. Известный человек не только в городе, его материалы о коррупции, взяточничестве и произволе в свое время потрясали Спасопрокопьевск. Давненько это было, последнее время серьезных разоблачений от него я не читал, не то исписался, не то притушили – после того случая, с получением от областной администрации «Порше» – вроде как в дар газете. Мамедов условился заехать завтра. Жаль, говорить пока не о чем, а отвечать на очевидно однообразные вопросы о виновности клиента или его прошлом не хотелось, если б не фамилия, непременно отказал бы. Это раньше я охотно искал встреч с прессой, набивался на контакты, подробно делился мнениями. Потом удивлялся прочитанному, скверно передающему смысл.

После разговора поехал в прокуратуру, затем на очную ставку. Пока поджидал свидетеля, выяснил, что пикетчики начали сбор подписей в поддержку петиции об отмене моратория на смертную казнь. Молодые люди, по счастью, не знакомые с моими фото в газетах (сегодня я снова появился в «Буднях», но хоть не на первой полосе, предложили поставить автограф), я отказался. На меня сразу ополчились, мол, как же так, неужели считаю возможным само существование таких нелюдей: насильников и убийц малолетних. Вступать в спор не хотелось, объяснил, что я адвокат, а потому не имею права. О подобном они, кажется, не слышали, но довод убедил пуще иного другого. Отстали, переключившись на пожилую пару, те охотно извлекли из кошельков паспорта. Пока ждал, заметил, насколько часто подходят к палатке люди самых разных возрастов и социального положения, остановилось несколько дорогих машин, чтоб принять посильное участие. Идея обращения к депутатам Государственной думы имела спрос.

Наверное, неудивительно. Всегда хочется избавиться от врагов в обществе, кем бы они ни были. А памятуя о явной бессмысленности, если не вредности всяких пенитенциарных заведений, что у нас, что где бы то ни было, среди юристов сторонников возвращения к практике окончательного решения вопроса также немало. И это тем более неудивительно, ведь кто, как не мы, знаем подноготную системы. Первыми считаем годы и дни до выхода очередного чудовища, прекрасно представляя, что и нескольких месяцев не пройдет, а он совершит очередное, какое уже по счету преступление, продолжит зверствовать, чаще всего, с куда большей жестокостью, с отчаянием, с азартом, но и со внимательностью, доселе невиданной. Постарается не попасться в руки правоохранителей, прекрасно понимая: живым его брать не станут. Но, если ошибка совершена, и он снова оказался в роли обвиняемого, то вся надежда на ушлого адвоката, старающегося себя подать, и ошибки следствия. Авось дадут не пожизненное, а стало быть, есть надежда когда-нибудь еще разок прогуляться по городам и весям.

Подумал ровно о себе самом. Да, первой мыслью по получении дела Шалого была амбиция, и только потом всплыли все прочие. Только приведя в порядок голову, стал мыслить более трезво, почти рационально. Теперь новый поворот, никогда б не подумал, что буду защищать такого клиента, почитая его как невиновного.

Усмехнулся про себя. Снова вспомнил петицию, читал ее не сильно внимательно, ибо сразу отметил множество огрехов, прежде всего, основной – авторы не имели понятия о причинах введения моратория, да и сам термин явно оставался для них в тумане. Потому писали, как думали или как понятней массам. Благо те подписывали с большой охотой.

Чаще и охотней всего граждане выступают за возвращение смертной казни для террористов, особенно после крупных трагедий, и бандитов, наводящих ужас на города и поселки, обычно во время очередного процесса, апостериори их деятельности. Вот только толкование норм закона у нас имеет расширительное свойство, то есть, если взять террористов, то кого именно стоит приговаривать к расстрелу? Непосредственно исполнителей, скажет большинство. Но как быть с теми, кто готовил их в лагерях, кто продал им оружие, кто подвозил и обеспечивал отход, кто прятал, кто лжесвидетельствовал…. И так далее, и тому подобное. Расширять правоприменение закона можно до бесконечности и всякий раз под гул всеобщего одобрения, еще бы, самая благая цель, самая праведная. Ради такой можно и даже должно поступиться правами, свободами и принципами. Потерпеть неудобства, одобрить новые полномочия полиции и жандармерии, согласиться на собственное подчиненное им положение.

А потомки поражаются, отчего в нашей стране сажали за три колоска. Ведь цель-то изначально ставилась не то, чтоб праведная, но общество объединяющая. Уже не мир хижинам, война дворцам, но защита идеалов социализма от пережитков былого, от нэпманских элементов, от зажиточного крестьянства, от оппозиции в партии, от чужаков в самом широком смысле. Потому и предлагалось потерпеть еще немного, процесс очистки обещался быстрым, потому стремительно выросли сроки, повально распространилась смертная казнь, а оправлять на убой стали с четырнадцати лет. Казалось, еще чуть-чуть, и социум станет литым, единым, устремленным в светлое будущее. Еще бы, ведь после убийства Кирова, послужившего толчком Большому террору, поначалу очищалась именно верхушка правящей партии, за ней последовала армия, НКВД и далее, спускаясь все ниже, проникая в общество. Массы приняли правила игры. Чему удивляться? – с начала двадцатых в СССР постоянно проходили чистки рядов: изгонялись неблагонадежные, проворовавшиеся или недостаточно идейные работники. Только теперь явление стало куда более упорядоченным и массовым. Карательные органы получали во множестве доносы с мест: на начальство, коллег, сокурсников, соседей, родных и близких. Мне трудно судить, насколько повсеместными они были, скажу лишь, что половина пережитых моими родными и знакомыми случаев арестов во время Большого террора основывались именно на них. Могу допустить, что и сами списки чуждых элементов составлялись партийцами, функционерами и правоохранителями, в том числе на основе собственной выгоды или страха перед выгодами и возможностями других.