Скорбь Ян Со Ю и наставления его матери госпожи Лю

Ян поспешил к дому ревизора Чина.

Печальная ива, истерзанная непогодой, утратила прежнюю красу, расписной теремок превратился в кучу пепла, от него остались лишь обгоревшие руины да груда обломков черепицы. Деревня словно вымерла – ни кудахтанья кур, ни лая собак. Сокрушаясь о том, что так легко все может измениться в жизни человека, сожалея, что нарушена клятва верности, Со Ю пригнул к себе ветку ивы и, стоя спиной к закату, без конца повторял оду «Плакучая ива» барышни Чин, а из глаз по щекам струились слезы.

Печальный возвратился Ян на постоялый двор и спросил у хозяина:

– Где же теперь семья ревизора Чина?

Хозяин нахмурился.

– Разве уважаемый господин не слышал? – спросил он. – Еще до смуты ревизор уехал по делам службы в столицу, а барышня одна управляла челядью и смотрела за домом. А после подавления мятежа выяснилось, что ее отец был замешан в деле бунтовщиков. Его приговорили к смертной казни и обезглавили, а барышню увезли в столицу. Как я слышал потом, она погибла, хотя ходят и другие слухи: будто она стала даже придворной дамой. А сегодня утром мимо нашего двора гнали толпу семей преступников. Спросил – куда и зачем? Говорят, продали их всех в рабство в округу Ённань. Сказывали, будто барышня тоже среди них.

Как услышал все это Со Ю, залился слезами, загоревал. «Говорил ланьтяньский даос, что дело с женитьбой на госпоже Чин покрыто мраком. Не иначе как умерла барышня», – думал он.

Вскоре, собрав свои пожитки, Ян Со Ю отправился в Шоучжоу.

Когда госпожа Лю услышала о мятеже в столице, она, опасаясь за жизнь сына, стала день и ночь горячо молиться небу о продлении дней его. Сама же вся извелась, иссохла, и казалось, что дни ее сочтены. А как увидала, что возвратился сынок, припала к нему, зарыдала и радовалась так, будто встретила воскресшего из мертвых.

Незаметно пролетел год, пришла новая весна, и Ян Со Ю стал снова собираться на экзамены. Госпожа Лю поучала его:

– В прошлом году ты поехал в столицу и подвергся опасности, до сих пор не опомнюсь я от страха за тебя. Ты молод и успел бы еще прославиться, но я не удерживаю тебя, и на то у меня особая причина. Наш Шоучжоу слишком мал и захолустен. Ни по родовитости, ни по уму, ни по красоте нет здесь достойной тебя невесты. А тебе уже исполнилось шестнадцать, и, если теперь не обручишься, легко упустить время. В столичном храме Цычуань живет моя двоюродная сестра Ту Ён Са. Она уже давным-давно стала даосской монахиней, но взглянешь на нее и скажешь, что она молода. У нее общительный характер, хорошие манеры, широкий ум. Она вхожа в родовитые семьи. Я уверена, что она примет тебя как родного и уж постарается сыскать тебе добрую невесту. Ты это прими во внимание, – сказала мать и вручила ему письмо для сестры.

И только теперь Со Ю решился рассказать матери о девице Чин. Глядя на его скорбное лицо, госпожа Лю попыталась утешить сына:

– Может быть, девушка Чин и прекрасна, но ведь она уже потеряна. К тому же она дитя дома, который явился источником бед. Если даже допустить, что она не умерла, встретиться все равно трудно. Оставь эту мысль и заключай союз в другом доме – утешь свою старую мать.

Со Ю простился с матерью и отправился в путь.

У самого Лояна он попал под проливной дождь. Спасаясь от него, Ян Со Ю заглянул в кабачок у Южных ворот и потребовал себе вина. Выпив, он заметил хозяину:

– Это вино не из лучших.

– Если уважаемый господин хочет найти доброе вино, – ответил хозяин, – то самое лучшее вино продается у моста Тяньцзинь, и называется оно «Весна Лояна». За один маль – тысячу лянов^[20].

Ян Со Ю подумал про себя: «Лоян – древняя столица государей, сердце страны. В прошлом году я поехал другой дорогой и не мог увидеть ее красот. Уж на этот раз я немного задержусь здесь».

В винной беседке у моста Тяньцзинь Ян Со Ю встречает Ке Сом Воль

Приказав мальчику подстегнуть осла, Ян Со Ю поехал в направлении моста Тяньцзинь. Въезжая в город, он был поражен его великолепием: роскошные пагоды, кривая лента голубой Лошуй и от берега к берегу переброшенная многоцветная радуга – мост Тяньцзинь. Живописная беседка взмывала в небо и, освещенная солнцем, опрокидывала в воду свое четкое отражение, а на ароматную дорогу косо прокладывала длинную узкую тень – право, можно сказать, дивная картина!

Ян Со Ю подъехал к беседке. Белые лошади в серебряной сбруе загородили дорогу, шумели погонщики и слуги; заглянул на верхний ярус – между небом и землей звучала музыка, на десять ли вокруг распространялся аромат, исходящий от шелковых одежд. Он послал мальчика разузнать, что происходит. Мальчик принес ответ, что это молодежь города – отпрыски знатных семей – развлекается, пригласив знаменитую кисэн^[21].

Едва Ян Со Ю услыхал это, как у него сразу же поднялось настроение, на него нахлынуло поэтическое вдохновение. Он подогнал ослика к самой беседке и вошел. С десяток юных господ в обществе красавицы восседали на шелковом ковре, в беспорядке были разбросаны чарки с вином, блюда с закусками. Забыв о приличии, молодые люди шумно разговаривали, горячо спорили – словом, страсти разгорелись.

Вошедший обратился к компании:

– Я провинциал и здесь проездом на государственные экзамены. Услышал музыку, и молодая душа не могла устоять – пришел к вам незваным гостем. Прошу вас, господа, простите меня за навязчивость.

Молодые люди, выслушав скромную речь пришельца, поднялись все разом, без особых церемоний потеснились и предложили ему сесть. После того как каждый представился, тот, который назвался господином Тун, сказал:

– Раз брат Ян действительно едет на государственные экзамены, то, хоть он и незваный гость, мы не воспрепятствуем ему принять участие в нашем сегодняшнем веселье. Такой дорогой гость не часто попадается, и это тем более приятно. Что ж тут раздумывать?

– Судя по всему, – заметил Ян, – вы не только обмениваетесь чарками вина, но составляете одновременно поэтическое общество и состязаетесь в поэзии. Весьма неучтиво с моей стороны столь дерзко вторгаться в вашу компанию.

Но молодые люди, великодушно отнесясь к скромным речам новичка и снисходительно – к его молодости, ответили:

– Брат Ян – наш гость. Напишет он стихи – прекрасно, не напишет – тоже ничего. Хорошо то, что он будет пить с нами вино и веселиться.

Тут они, потребовав вина, пустили чашу по кругу, а кисэн попросили играть. Подняв немного захмелевшие глаза, Ян устремил на нее свой взор: красавица лет двадцати была исполнена достоинства, лишь одна она сидела подтянуто и чинно. Даже когда она не играла, не разговаривала, ее ясный облик отличался поистине непревзойденной красотой. Все всколыхнулось в душе юноши, он даже забыл про круговую чашу. Красавица тоже засмотрелась на Яна и украдкой нежным взглядом выразила свою симпатию.

Когда он несколько пришел в себя, то увидел, что перед ней лежат листки, исписанные стихами.

– Очевидно, эти стихи – творения почтенных братьев, – обратился он к молодым людям. – Позвольте полюбопытствовать?

Прежде чем успели те ответить, красавица стремительно поднялась и, собрав листки, положила их перед Яном. Он прочитал каждое: одни были лучше, другие хуже, но ни одно не произвело впечатления. «Я раньше слышал, что Лоян славится своими талантами, – подумал Ян, – а на поверку выходит – это неправда». Он передал стихи обратно красавице, сложив ладони, поблагодарил господ и сказал:

– Человек земли Чу не видывал еще настоящих стихов. Теперь же я имел счастье насладиться перлами братьев, и душа раскрылась, а глаза прозрели.

К той поре молодые люди уже изрядно захмелели и заплетающимися языками переговаривались:

– Брату Яну только и остается восхищаться, на большее-то он неспособен.

– Чувствуя расположение братьев, я стал их преданным другом, так почему же не выразить мне своего восхищения? – возразил Ян, на что господин Ван громко рассмеялся и сказал:

– Разве вам запрещают говорить? Наш Лоян испокон веков славится талантами, и уж если лоянец на экзаменах не заслужит степени чанвона, то уж тхамхва^[22] станет непременно. И пусть некоторые из нас получили неподходящие имена, но, в конце концов, не этим определяется наше достоинство и занимаемое положение. Вот, к примеру, фамилия этой девушки – Ке, что значит «коричное дерево», имя же – Сом Воль – «луна». Она в самом деле не только первая в столице по красоте, пению и танцам, она отлично знает поэзию и, что еще замечательнее, понимает ее. Все ученые Лояна советуются с ней по поводу своих стихов, и всегда ее суждение в точности совпадает с оценкой на экзамене, ни на йоту не расходится с ней. Мы тоже свои творения посылаем госпоже Ке. Что ей придется по вкусу, она оставляет для песни, подбирает мелодию, чем определяет успех произведения. Обратите внимание: имя госпожи Ке означает «коричное дерево на луне», и в этом для вас поистине доброе предзнаменование, что вы станете чанвоном на экзамене. Ну не удивительно ли?

– А есть нечто и того замечательнее и удивительнее, – добавил господин Тун. – Если госпоже Ке понравится какой-нибудь из наших стихов и она споет его, то автор того стиха нынешнюю ночь проведет с нею, а мы поздравим его. Ну разве это не великолепно? Брат Ян ведь тоже мужчина, и ему это небезынтересно. Попробуй тоже написать стихотворение, тем самым ты примешь участие в нашем состязании.

– Вы давно подали свои сочинения, и я не знаю, может быть, госпожа Ке уже пела чьи-нибудь стихи? – спросил Ян, а Ван ответил:

– Госпожа Ке, видимо щадя свой дивный голос, еще не размыкала вишневых уст и не обнажала прекрасных зубов. Ни одна чистая песня не касалась еще наших ушей.

– У себя на родине я писал стихи, но все это было лишь подражанием, – сказал Ян, – и мне даже неловко сравнивать свое умение с вашими талантами.

– Брат Ян лицом прекраснее женщины, – заметил Ван, – и образ мыслей у него не мужской. Действительно, он может не обладать поэтическим талантом.

Ян Со Ю только для приличия скромничал, а сам с первого взгляда на госпожу Ке еле сдерживал обуревавшие его чувства. Заметив возле нее чистые полоски бумаги, он вытянул одну из них, схватил кисть и стал писать. Кисть летала по бумаге с быстротой, с которой несется корабль, подгоняемый ветром, или глотает воду измученный жаждой конь. И вот уже стих в три строфы готов. Господа даже рты раскрыли от изумления.

– Попрошу вас всех делать надлежащие замечания, – сказал он, отбрасывая кисть. – Боюсь только, что я слишком долго писал свои стихи. Ведь сегодня судья – госпожа Ке.

И он подал листок кисэн. В нем говорилось:

 
Гость Чу-страны на запад путь держал,
На Цзинь-земле вкусил «Весну Лояна».
Так кто ж корицу лунную сломал?
Кому присудит наш судья мунчана?^[23]
 
 
Пушинки ивы над мостом кружат,
На шторе жемчуг в сумерках мерцает…
Вкруг смолкло все, одежды не шуршат:
Дух затая, все песни ожидают.
 
 
Наряд красавицы цветы весны затмил,
Ее уста уже благоухают…
На балке лишь осесть успеет пыль,
Как дружно все избранника поздравят!
 

Сом Воль подняла на мгновение глаза, взор блеснул, как утренняя звезда, и будто сама собой полилась ясная песня: то журавль застонал в облаках, то феникс рыдает в густых зарослях бамбука; видно, голос она отняла у свирели, а мотив похитила у комунго. Все присутствующие растерялись, изменились в лице. Как! Только что они с таким пренебрежением отнеслись к чужеземцу, а кончилось тем, что три строфы его стихов удостоились пения Сом Воль! Конечно, они были сражены и во все глаза уставились на него: неужели отдавать Сом Воль этому юнцу! Но нарушать условия тоже нельзя…

Ян Со Ю понял их состояние. Он живо вскочил и стал прощаться.

– Неожиданно братья приняли меня очень тепло, – сказал он. – Меня напоили и накормили. Немудрено, что я расчувствовался. А путь мне предстоит еще долгий, пора спешить в дорогу. Когда-нибудь на поэтическом собрании в третью луну я поведаю о переполнявших меня ныне чувствах.

После этих слов он спокойно удалился, а молодые люди, разумеется, не стали его удерживать.