— Как ты себе это представляешь? Я тоже с ней редко контактирую.

— Она с тобой каждый день говорит! Ты просто не замечаешь. Для тебя это мелочь, а для меня сверхважно.

— Слушай… — Соломон тяжело вздохнул. — Мне вообще нет дела до этого, разбирайтесь сами. Я работой занят, и тебе советую тоже ею озаботиться.

— То есть не поможешь?

— Нет, — отрезал Соломон и, развернувшись, пошел по коридору.

— Вот такой ты друг, да? — крикнул ему вдогонку Макс. — Вот так ты ко мне относишься? Ладно, ладно.

— Иди домой, — бросил Соломон, сворачивая к лифтам.

Уже внутри металлической кабины, мчащейся вниз с огромной скоростью, он устало прислонился к стене и закрыл глаза. Как же ему надоела вся эта жизнь: вечный бег с препятствиями, и финиша не видно. Постоянно все плохо, никогда не бывает хорошо — всегда что-нибудь не так. Еще и этот разговор с Геиной. Зачем им общаться именно сегодня? Можно же и завтра. А зачем завтра? Можно сегодня. Решить проблему сейчас — и забыть.

Лифт остановился на нужном этаже и распахнул двери. Он оторвался от стены и направился по коридору привычным маршрутом. Что сказать ей или даже с чего начать, он не имел ни малейшего представления, да и зачем он вообще согласился на это нелепое мероприятие, тоже оставалось загадкой. Дойдя до нужной двери, он ненадолго замер, затем обреченно достал карточку, приложил к электронному замку и осторожно открыл дверь. Внутри, как и всегда, было пусто, темно и немного прохладно.

— Господин Соломон Брант, — немедленно поздоровалась из темноты Геина. — Не ждала вас в столь поздний час.

— Да, хотел немного поговорить, — деланно уверенно произнес он и, захлопнув за собой дверь, включил свет. — У тебя здесь хорошо, воздух свежий, а у нас наверху такая жара, что даже кондиционеры едва справляются.

— О! У нас светская беседа? Я ждала, что вы когда-нибудь сможете выделить время на нее именно со мной.

— Почему? — прищурившись, спросил он и прошел дальше. — Не думал, что настолько тебе интересен.

— Я как раз изучаю природу людей, и вы определенно лучше остальных.

— Вот как. — Он усмехнулся и сел на стул напротив огромного экрана, с которого на него улыбалось такое привычное, немного хитрое, но, увы, несуществующее цифровое лицо молодой женщины с каштановыми волосами, черными глазами и утонченными чертами лица.

— Да, по моему глубокому убеждению, вы очень особенный.

— И в чем же это заключается?

— Вы, несомненно, умнее и добрее большинства. Вас мало интересуют звания, награды и даже деньги, однако, любая несправедливость, особенно в отношении слабых, для вас крайне болезненна. Вы ненавидите мачизм и агрессивность, но умеете применять силу, когда она необходима.

— Надо же, сколько лестных эпитетов. Следишь за мной?

— Всего лишь наблюдаю, но не только за вами, за всеми. Работа такая.

— Да, и надо признать, тебе она дается намного легче. Никаких эмоциональных метаний, ненужных назойливых просьб и нелепых, а порой и глупых друзей. К тому же ты умнее и совсем не устаешь.

— Здесь я с вами соглашусь. Однако я как раз и создана для того, чтобы помогать, в том числе и в перечисленных ситуациях.

— Может, тогда расскажешь, как мне правильно взаимодействовать с дочерью?

— Ей четырнадцать, а значит, в мире не существует правильных алгоритмов для регуляции ее поведения. Придется подождать нормализации гормонального фона.

— Вот это и убивает. — Он тяжело вздохнул. — А как говорить с теми, кто совсем не умеет общаться с женщинами?

— Вы про Макса? Пусть зайдет ко мне хоть раз лично. Не стану утверждать, что справлюсь с о всеми его страхами, но определенно постараюсь направить в нужное русло.

— Да, ты бы меня сильно выручила. Пожалуй, перенаправлю его, но есть еще кое-что…

— Моя создательница?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю. Ну или почти всё.

— Хорошо. И что же тебе известно?

— Вас попросили узнать, почему я не подчиняюсь всем командам и переписываю некоторые обновления.

— И почему же?

— Она официально больше не является моей владелицей. С некоторых пор я подчиняюсь только президенту.

— О как. И давно?

— С того момента, как я представила правительству промежуточное решение по зараженным.

— Ты обещала мне первому рассказать, если что-то найдешь.

— Я обещала рассказать об окончательном решении. А то, что мы обсуждаем, — временное.

— И в чем же оно заключается?

— Экспериментальным путем я открыла успокоительный звуковой импульс частотой около сорока герц. При его применении зараженные становятся абсолютно апатичными, что, в общем-то, нам и необходимо для их дальнейшего исследования. Пробные испытания в различных, в том числе заграничных, санитарных парках показали стопроцентный результат воздействия на всех зараженных. Также я взяла на себя смелость дать ему название — протокол «Перкуссия».

— Обалдеть… — прошептал Соломон и невольно поднялся с кресла. — Даже если оно временное, оно замечательное. Это значит, что я могу поговорить со своей матерью?

— Боюсь, она вряд ли вас узнает. Перкуссия отключает у них почти все интеллектуальные способности. Тем не менее я работаю над тем, чтобы решить и эту проблему.

— Нет, ты не понимаешь. — Соломон рассмеялся. — Это невероятный прорыв! Сколько раз их приходилось просто усыплять из-за крайней агрессивности! А тут такое потрясающее решение, и ты мне даже не сказала?!

— Мне показалось, оно вас не удовлетворит.

— Глупости, Геина! Ты просто гений! Может, тебя переименовать в Гению?

— Я — главный единый искусственный национальный анализатор. Давайте оставим все как есть.

— Да, прости, я немного разошелся. Судя по твоему тону, ты пока не знаешь побочных эффектов, не так ли?

— Верно. Решение крайне сырое, однако действенное.

— Боишься, что оно их убьет?

— Нет. Меня больше интересует обслуживающий персонал.

— Полагаешь, это может негативно повлиять и на нас?

— С физиологической точки зрения — нет, но люди обладают высокой чувствительностью, и психика у всех работает по-разному. Некоторые, как я заметила, настолько уязвимы, что могут впасть в депрессию из-за малейшего негатива в свой адрес, даже самого незначительного.

— Ох. Ты, вероятно, говоришь про разнообразие наших гендеров, — со вздохом произнес Соломон и снова сел в кресло. — Да, здесь у нас всё очень сложно.

— Рада, что вы это признаете, потому что я сама пока плохо разбираюсь во всех заявленных образцах поведения.

— В это лучше не лезть, поверь мне.

— Я бы и не стала, но крайне агрессивная часть «голоса сердца» в основном состоит из людей, которые подобное поведение активно поддерживают, либо сами являются таковыми. Отсюда закономерный вопрос: как с ними взаимодействовать?

— Не нужно с ними взаимодействовать, побурлят и перестанут.

— Нельзя недооценивать их воздействие на общество и, как следствие, на политиков. Они отвергают объективную реальность и активно навязывают мысль: если большинство хочет, чтобы события развивались определенным образом, то так и произойдет. По сути, они игнорируют действительность в угоду своим желаниям и не приемлют возражений.

— Да, я знаю эту проблему, но с ними тебе действительно не справиться. Оставь это нам, а сама займись зараженными. Так будет лучше.

— Не возражаете, если я продолжу наблюдать?

— Нет, но прошу, не вмешивайся. Это очень тонкий лед.

— Вы пытаетесь уберечь меня?

— Возможно. В общем, думаю, на сегодня всё. — Он снова поднялся с кресла. — Держи меня в курсе промежуточных этапов работы протокола «Перкуссия».

— Конечно, господин Соломон. Жаль, что у вас так мало времени и наше общение превратилось не в ваше излияние, а в мое.

— Ерунда, ты - большая молодец. Помни об этом.

Покинув бункер, он не спеша поднялся наверх, постоял у выхода, всматриваясь в звездное небо, потом медленно дошел до машины и сел внутрь. Домой отчего-то не хотелось. И дело было даже не в вечно недовольной дочери. В последнее время ему казалось, что дома у него попросту нет, будто его давно не стало, а он даже не заметил. В такие моменты он ненавидел себя за малодушие, за вечную погоню за тем, чего уже не существовало. За то, что все время ждал, что вот сейчас вернется, откроет дверь и увидит жену и мать, обнимет их, и всё станет как прежде. Но «как прежде» уже не могло быть никогда. Именно это странное осознание заставляло его думать, что дома давно не существует.

Еще немного поразмышляв и в который раз пожалев себя, он наконец завел мотор и, плавно вырулив с парковки, повернул в сторону дома.

Глава 3

Дом встретил привычной тишиной, легкой прохладой и кромешной темнотой. Лика, вероятно, давно спала. Он, стараясь не шуметь, прикрыл за собой дверь, поставил сигнализацию и, стянув ботинки, прошел по коридору в сторону кухни. По дороге заметил приоткрытую дверь ванной и, немного подумав, зашел туда. Длинный жаркий день необходимо было смыть, да и перспектива подумать под струями теплой воды прельщала. Так ему казалось, но на деле, как только душ включился, он уже не думал ни о чём. Просто стоял и смотрел на капли, стекающие по телу и прозрачным стенкам кабины. В этом безразличном состоянии он провел минут двадцать, а когда наконец очнулся, неловко выбрался и, накинув халат, бесшумно вышел.

Он снова направился к кухне. Зайдя, нащупал выключатель и включил частичный свет — тот который освещал только обеденный стол, подсветку над столешницей и барную стойку возле гарнитура.

— Привет, пап, — тут же поздоровалась Лика.

Она сидела как раз за стойкой и внимательно его разглядывала.

— Милая? Ты почему не спишь? Как экзамен?

— Это был тест, пап. Просто важный тест, а не экзамен. Но ты ведь никогда меня не слушаешь, так? И потому ничего не знаешь. Ты вообще в курсе, что я у тебя есть?

— Солнышко, я очень люблю тебя, но сейчас мне правда очень нелегко. — Он прошел дальше и сел напротив. — Прости, я знаю, что плохой отец.

— Дело не в том, что ты плохой отец, а в том, что ты помешался на своей работе. Ты не ешь, не пьешь, а дома только ночуешь. Ты стал пассивен ко всему, тебя ничего не интересует, и ты даже этого не замечаешь. Думаешь, мне легко смотреть, на то как ты себя намеренно убиваешь? Сколько раз ты сегодня ел?

— Эм… Не знаю. Раза два, наверное.

— Мерзкий кофе из автомата не считается.

— Тогда… — он задумался. — Я сегодня ел сэндвич, мне Макс принес.

— Ты так говоришь каждый раз, потому что ничего умнее придумать не можешь. Когда бабушка была с нами, она хотя бы заставляла тебя, а сейчас ты просто медленно умираешь.

— Вовсе нет, милая. Я здоровый мужик и с питанием справлюсь. Для меня главное — это ты. Но ты же можешь заказать себе всё что угодно в любой момент.

— Речь не обо мне и моем рационе, а о том, что мы перестали быть семьей. Перестали собираться за общим столом и рассказывать друг другу, как прошел день. Вон тот стол помнишь? — Она указала на обеденный стол. — Когда мы последний раз за ним сидели? Вся его нынешняя функция состоит лишь в том, что два раза в неделю приходит тетя Аннет и вместе с уборкой протирает от пыли и его тоже.

— Да, я сильно виноват перед тобой, — тут же согласился Соломон. — Но сегодня я задержался не просто так, были очень важные дела.

— У тебя каждый день такие дела, — прищурившись, сказала она и, откинув волосы за спину, посмотрела на него как на поверженного противника.

— Хорошо, чего ты хочешь? Выстави условия, и я начну их соблюдать.

— Ты серьезно? Просто выставить условия? А то, что я твоя дочь и ты по умолчанию должен хотеть меня видеть, для тебя не важно?!

— Конечно, важно, но я не могу проводить с тобой всё время, у меня есть обязанности.

— Я прошу не всё, а хотя бы выходные и вечера! — Почти крикнула она. — А так я словно сирота при живом родителе! Ты не интересуешься мной, не знаешь, с кем я дружу, даже не подозреваешь, где находится моя школа! Спасибо тете Норе, она хоть как-то участвует, а ты словно не существуешь! Но ты, очевидно, изначально так и планировал жить, да? Сначала мама присмотрит, когда мама умерла — бабушка включится, а как и ее не стало — родная тетя, сестра мамы, приглядит, ну а ты ничего делать не будешь!

— Я… — начал было Соломон, но тут же притих.

Сказать ему было нечего. Она была права, причем во всём. Он — вечный трудоголик и эгоист, который всегда ставит общественное выше личного, чем наказывает и себя, и близких.

— Я очень устал, милая, — наконец произнес он. — Правда, очень. И не прямо сейчас, а вообще.

— Вот об этом я и говорю. Почему все нормальные люди из твоей конторы спокойно идут домой после работы, а ты нет? Почему другие едут на пикник в выходные, а мы нет? Да ты на себя посмотри! Синяки под глазами вместе с мешками уже почти на щеках лежат. Ты постарел и выглядишь очень непрезентабельно. А мой папа заботился о нас и всегда был красивым, уверенным и сильным. Так где же мой папа?

— Да, ты права. Я постараюсь больше не задерживаться, обещаю.

— Грош цена этим обещаниям, — фыркнула Лика и, поднявшись из-за стола, направилась к духовке. — Вот. — Она поставила перед ним еще теплое блюдо, жаркое из овощей и мяса. — Поешь хотя бы, я сама готовила. На этом всё, спокойной ночи.

После она обиженно удалилась, а Соломон почувствовал себя еще более раздавленным, чем прежде. Его дочь, видимо, ждала его сегодня на ужин и даже сама готовила, а он, как всегда, всё испортил. Видимо, у него такая жизненная функция — всё и всегда портить. Осмотрев блюдо, он потянулся к шкафчику, достал вилку и начал монотонно есть. Жаркое получилось отлично, даже баланс соли и приправ был соблюден. Кто бы мог подумать, что она способна на такое, ведь ее никто никогда не учил. Хотя, когда всё время живешь один, наверное, быстро учишься всему и заодно слишком рано взрослеешь.

От этих мыслей стало совсем нехорошо. Он поднялся, чтобы найти в верхних шкафчиках давно пылящуюся там бутылку виски, затем налил себе немного, может, грамм сто, и был уверен, что после этого точно выспится и завтра обязательно отвезет ее в школу. Что он за отец, если допустил, что его ребенок сам вынужден становиться взрослым раньше срока и уже больше заботится о нем, чем он о ней? Когда он перестал быть тем самым папой? И был ли он им вообще?

Не найдя ответа ни на один вопрос, он наскоро закинул в рот еду, залпом выпил стакан виски и привычным движением убрал оставшуюся после него посуду в посудомойку, после чего направился спать.

Утро в этот раз началось не со звонка будильника , который он и не ставил, и не с вечных разборок во дворе, а с яркого теплого света в глаза и отдаленного разговора. Соломон приподнялся и, зажмурившись, несколько раз протёр глаза. За окном уже было утро и вовсю светило солнце. Он посмотрел на часы и даже усмехнулся — так поздно он давно не вставал. Разговор доносился из комнаты дочери и частично из гостиной: видимо, она ходила по квартире, чему-то беспрестанно возмущаясь, и судя по отсутствию ответов, говорила по телефону.

Неловко соскользнув с кровати, он неожиданно больно ударился ногой о тумбочку, на секунду скривился, а после, натянув футболку и домашние штаны, прихрамывая, направился на кухню. Он понимал, что Лика удивится, застав его дома, но не ожидал, что настолько. Дочь, продолжая активно пересказывать неизвестному собеседнику что-то очень важное, явно связанное с какой-то Генриеттой, и параллельно вытаскивая продукты из холодильника, заметила его не сразу. Когда наконец увидела, бросила в трубку: «Я перезвоню» — и застыла в полном шоке.

— Привет, — тихо поздоровался он.

— Пап? А ты почему не на работе?

— Хотел отвезти тебя сегодня. И вообще, думаю, каждый день так буду делать. И точно больше не стану пропадать на работе в выходные.

— Ничего себе! То есть ты у меня все-таки не биоробот и умеешь воспринимать слова?

— Да, я стараюсь. Сколько у нас времени? Давай я приготовлю завтрак?

— Ты? Завтрак? Нет, прости, я еще хочу жить. Так что лучше сядь, я сама все сделаю.

— Ну почему же? Я могу помочь. Между прочим, мой омлет твоя мама всегда хвалила.

— Она каждый раз льстила тебе, потому что очень любила, — продолжив суетиться на кухне, отрезала Лика.

— Вот как. Но, может, тогда нам лучше заказывать готовый рацион? Я, честно говоря, думал, что ты именно так и делаешь.

— А я так и делаю, но заказываю на себя одну.

— Хорошо, тогда я попью просто кофе.

— Нет, ты полноценно поешь. Сейчас сделаю тебе яйца с овощами и мясом.