Pet by Catherine Chidgey

Copyright © 2023 by Catherine Chidgey

© Марина Извекова, перевод, 2025

© Андрей Бондаренко, оформление, 2025

© «Фантом Пресс», издание, 2025

Посвящается моей сестре Хелен, которая помнит

Глава 1
2014

Знаю, что это миссис Прайс, – но в то же время нет, не может быть, и эта мысль не дает мне покоя. То ли зрение меня обманывает, то ли освещение, то ли память. Для начала: на вид ей чуть за тридцать, слишком молода… кроме всего прочего. И все-таки… те же светлые волнистые волосы, красиво очерченные скулы, даже голос похож.

– Давайте вас усадим, мистер Крив. – Она ведет отца к глубокому мягкому креслу с откидной спинкой. Отец только что из душа, и лицо у него свежее, розовое, щеки гладко выбриты. Чувствую запах одеколона «Олд спайс». До кресла всего несколько шагов; отец ковыляет, тяжело опираясь на ее руку. С виду не скажешь, что она такая сильная. – После душа сразу другим человеком себя почувствуете. – Она останавливает его у кресла. – Чистый, красивый, как и полагается к приходу гостей.

– Я его дочь, – поясняю, – Джастина. – И машинально протягиваю руку, не подумав, что пожать она не сможет, потому что поддерживает отца.

– Наслышана о вас. – Она улыбается, в уголках карих глаз добрые морщинки-лучики. Та самая улыбка из прошлого, те же глаза.

Моя двенадцатилетняя дочь Эмма, сидя на кровати, отколупывает с ногтей конфетно-розовый лак. Отец задерживает на ней взгляд:

– Форму повесила?

– Да, как обычно. – Эмма говорит правду, одежда у нее всегда в порядке.

Отец указывает на Эмму дрожащей рукой.

– Это моя дочь Джастина, – обращается он к сиделке. – Врет и не краснеет. Если к ней в комнату зайти, наверняка форма валяется. Мы ей без конца напоминаем.

Эмма лишь улыбается.

– Я тебе коржиков напекла. – Она ставит судок на столик у кровати. – Имбирных, твоих любимых. – Сколько в ней доброты – совсем как у ее отца.

– А теперь, мистер Крив, нащупайте кресло пальцами ног, – говорит сиделка. – Держитесь за подлокотники… вот так… и садитесь. Замечательно.

Сижу рядом с Эммой на кровати и смотрю, а в горле ком от всегдашнего чувства вины – но я же не могу сама за ним ухаживать. Не могу его причесывать, стричь ему ногти, одевать его и раздевать. Не могу его мыть. А главное, в плохие дни не могу без конца объяснять, что в лавку ему возвращаться не надо, что никто его не грабил, что Эмма не его дочь, а я не его жена, воскресшая из мертвых. Все согласны, что лучше места для него не найти.

– Красавец. – Сиделка заправляет ему воротник рубашки под шерстяную кофту – на самом деле чужую, в прачечной вечно путают одежду. – Хоть сейчас на гулянку, – улыбается она, – безобразничать.

– Как знать, – отвечает отец. – Может, как стемнеет, улизну.

Сиделка смеется:

– Ах вы шалун! Небось в казино? По клубам, девчонок снимать? За ним глаз да глаз нужен, Джастина!

– Ладно, – обещаю, – присмотрю за ним.

Сиделка, кивнув, гладит меня по руке.

– Повезло ему с вами.

Не могу отвести от нее взгляда. Конечно, отец замечает. Конечно, на самом деле он помнит. «Соня», – гласит значок на ее элегантной форменной блузе с цветами, вовсе не похожей на медицинскую одежду. В этом заведении гордятся индивидуальным подходом – пусть, мол, обитатели чувствуют себя как дома. Тем, кто живет в коттеджах, даже разрешено держать кошку или птичку – при условии, что их взяли из дома. Нового питомца после смерти прежнего завести нельзя – да и живет отец не в коттедже, а в улучшенном номере.

– Не буду вам мешать, – говорит Соня.

Хочется с ней побеседовать, спросить, знала ли она миссис Прайс, – но что я ей скажу? Как объясню, что случилось? Притом что у меня было тридцать лет, чтобы все обдумать, разложить по полочкам. Все равно эта история всегда у меня внутри – черная тяжесть давит на сердце, не дает дышать.

– Не забудьте, в три часа в большом зале игра «Любопытные вопросы», – напоминает Соня. – Вам предстоит защищать свой титул.

– Это да, – отвечает отец.

И она уходит.

– Новенькая, – говорю я.

– Дольше пары месяцев ни одна не продержалась, – отвечает отец. – Зарплата у них не позавидуешь.

– Никого она тебе не напоминает?

– Кого?

– Неужели не видишь?

– Кого? – спрашивает Эмма.

– Не понимаю, о чем ты. – Отец, взяв газету, показывает раздел «Недвижимость» – я в поисках нового дома. – Кирпич. – Он тычет пальцем в объявление, обведенное в кружок. – Красивый, прочный. На века.

Итак, сегодня у него хороший день, а из хорошего дня надо извлечь все, что можно, – задержаться подольше в номере или прогуляться с отцом по парку, а парк здесь дивный: скамейки в тени дубов и кленов, роскошные клумбы с розами. Садовники вежливо кивают, а сами что-то подстригают, подравнивают, обихаживают.

Но мне снова двенадцать.

Глава 2
1984

Под вечер я лежала на животе, запустив пальцы в густую выжженную траву, которая росла вдоль забора. Ближе к земле, там, куда не попадали солнечные лучи, стебли белели, словно обглоданные кости. Сновали мокрицы в членистых доспехах, из-под сухого листа выползла сороконожка в поисках нового крова. Я снова бережно укрыла ее листом. Отсюда, из нашего сада на склоне холма, моря не видно, зато чувствуется его запах. Здесь растут пышными куртинами каллы и гортензии, с яблони сыплется мелкая кислая падалица, и никто не спрашивает, как я справляюсь с горем. Трогаю пальцем пустую раковину улитки, дую на нее, и она откатывается в сторону. В чисто прибранном доме, за плотно задернутыми шторами отец сейчас уныло тянет виски под унылые пластинки. Солнце еще жарит по-летнему, припекает шею и плечи, и пора бы уже вернуться в дом, приготовить отцу ужин, пока он сидит в полутемной гостиной и бормочет: «Бет, Бет, Бет». Принести ему говяжьей солонины с капелькой горчицы, как он любит, и картошки в мундире, и мороженого с персиками, с лужицей сиропа на дне тарелки. И пусть он называет меня умницей и говорит, как ему со мной повезло. А потом отдраить до блеска раковину на кухне, вычистить краны, в которых отражается мое лицо, искаженное, словно в кривом зеркале, выгладить кухонные полотенца с птицами, дворцами, географическими картами и, сложив их квадратиками, убрать на полку – но это не сейчас. А пока что можно еще полежать в траве, среди пустых раковин, прошлогодних листьев и безудержного стрекота цикад. Трава сухая, невесомая.

В виске стрельнуло. Я приподнялась, села на пятки, стараясь не потерять равновесие. Все хорошо, хорошо. Наверное, солнце всему виной? Голова гудит, во рту привкус жженого сахара… нет, ни при чем тут солнце, это организм в очередной раз готов меня подвести. Выходит, я не переросла? И от таблеток никакой пользы? Глянула на свои руки – как чужие, и сад тоже чужой, и каллы парят надо мной желтоклювыми птицами, и небо в дымке, точно затянуто пленкой, и мамин голос, пусть быть того не может: Я дома. И вот он, приступ, обрушился на меня сквозь нагретый воздух, пригвоздил к земле.

Очнулась я на диване, лицом к спинке с пуговками, заморгала, и мало-помалу синие, голубые и белые нити слились в знакомый рисунок: девушка на качелях – старомодное платье с оборками, осиная талия, крохотные ножки в туфельках. Ленты развеваются на ветру. Купидоны, бабочки.

Я потерла шишку на виске.

– Бедная ты моя, – вздохнул отец.

– Я была в саду, – вспомнила я. – Или нет?

– Все с тобой в порядке, все хорошо, – заверил он.

– Так почему я здесь?

– Я тебя сюда перенес. На, попей.

– Ничего не помню.

Я глотнула воды и ощутила на языке привкус крови.

Однажды в детстве я спрятала во рту монетку, чтоб не отобрали, – вот что напомнил вкус.

– Я думала, таблетки меня вылечили, – вздохнула я. – Думала, переросла.

– Сходим опять к доктору Котари. Что-нибудь да подберем, путем проб и ошибок.

– Как это?

– Может, придется снова таблетки попить.

– Нет, от них у меня трясучка и во рту пересыхает. Может, подождем?

– Может быть, он другие пропишет – и все будет хорошо.

– Все же было хорошо. Я думала, мне таблетки уже не нужны.

– Прости, родная. – Он плеснул себе еще.

Я спросила сдавленным шепотом:

– А вдруг это случится в школе?

– Миссис Прайс за тобой присмотрит.

– Станут думать, что я урод какой-то.

– Миссис Прайс этого не допустит.

Я помолчала, потом спросила:

– Может, подождем?

Отец со вздохом кивнул.

– Но еще один приступ – и идем к доктору Котари. А то, чего доброго, упадешь и расшибешься. А это нельзя, ни в коем случае.

Остаток того дня помню смутно – зачастую после приступа целые часы выпадали из памяти, – но вот что запомнилось надолго: я смотрю «Лодку любви», положив голову отцу на колени. Под песню в начале капитан Стюбинг глядит в бинокль, бармен Айзек украшает фруктами бокал, а Джули, директор круиза, улыбается на фоне моста Харбор-Бридж в Сиднее, потому что собралась замуж за австралийца, чей акцент на австралийский совсем не похож, и потом он ее бросит у алтаря, потому что неизлечимо болен, а ее слишком сильно любит. А Вики, дочь капитана, со стрижкой точь-в-точь как у меня, стоит на палубе в матроске, и за ее спиной синеет океан. Вики живет на корабле и успела побывать и в Пуэрто-Вальярта, и в Акапулько, и в Масатлане – интересно, как это, жить сразу везде – и нигде?

– Где они? – спросила я.

– Что? – не понял отец.

– Где плывут, в какой они стране?

– Гм…

– А если в круизе кто-нибудь умрет? Что тогда?

– Это же «Лодка любви», здесь не умирают.

– А в жизни?

– Капитан имеет право хоронить людей в море, – объяснил отец. – Он может заключать браки и хоронить.

– Но в море не выроешь яму, – удивилась я. Не шевельнуться, вся отяжелела.

– Все равно говорят «хоронить».

Я знала, что Вики на самом деле намного старше; если смотреть титры в конце и вглядеться в мелкие римские цифры, то станет ясно, что в Новой Зеландии показывают давно прошедший сезон – мы отстали на годы.

Когда пассажиры поднимались на борт, отец ласково трепал меня за ухо, и мне казалось, будто в ухе шумит море.