Цитаты из книги «Инцел»

Облысение Илье тоже досталось от отца. В юности и у того и у другого были симпатичные кудри, как у молодого Ульянова на октябрятском значке. Но у Ильи от них ничего не осталось. Бриться под ноль он не желал – считал, что у него уродливый приплюснутый череп. Спереди сохранялся довольно жизнерадостный чубчик, но то, что осталось от волос по бокам, – было так печально и так куце, что без слез не взглянешь. Впрочем, он как-то научился смотреть на себя без слез, хоть иногда и накрывало так, что хотелось поменяться телами с каким-нибудь Тимоти Шаламе. Ну или хотя бы прическами.

Она так и сказала: «Не в кого ему быть высоким»! Сам карлик, и сын у тебя карлик. Испортил будущее пацану своими генами, кому он нужен будет такой мелкий? – Значит, танкистом будет! – крикнул отец. – Отстань ты от ребенка! Ты на меня посмотрела – вот и на него кто-нибудь позарится!

В универе от физкультуры можно было отмазаться, написав реферат и отдраив в конце весны спортзал. Но в школе физра оказалась неотвратимой – сплошное унижение. На построении его всегда ставили в конец ряда. Обзывали гномом, недомерком, малышом-коротышом, даже физрук ласково нарек Илью мальчиком с пальчик. Меньше всего шансов у него было в баскетболе. Когда класс делился на команды, Илья всегда оставался последним: никто не хотел брать, его и самого можно было легко закинуть в кольцо вместо мяча.

я карлан, рост 170. девушки таких как я не любят. у меня еще глаза цвета говна и нос-бульба.

она будет хохотать, тыча в него своим узловатым артритным пальцем с кровавым рубиновым кольцом.

там с кривым от отвращения к жизни лицом гремела кастрюлями мать.

Злость Ильи походила на огонь старой газовой плиты. В этом пламени шипела и полыхала, брызгая маслом, раскаленная сковородка ненависти к себе. Илья нашпиговывал себя растущим недовольством, будто фаршировал яблоками утку. От злости он строил неочевидные и абсурдные связи.

У Ильи никто не спросил, с кем бы он хотел остаться после развода. А он хотел с батей. Не потому, что был сильно к нему привязан – скорее потому, что жизнь с уравновешенным, хозяйственным шутником казалась комфортнее, чем с вечно недовольной матерью.

Мерзкие потные жлобы окунаются в этот затхлый лягушатник сразу после парилки, минуя этап душа. Илья оглядывает душевую: на шланге – белый налет и пятна ржавчины. Страшновато заходить в эту кабину босиком – можно и грибок стопы подхватить. Парилка рядом – тоже маленькая и тесная. Вероятно, во влажной среде хорошо размножаются всякие хламидии. А этот протертый, продавленный диван? Наверняка, если какая-нибудь непорочная дева сядет на него, тут же забеременеет. Кругом торжество человеческих секреций. Атмосфера должна была настраивать на интимный лад, но у нее не особо получалось.

Илья смотрит на проснувшийся город, который готовится к новому дню – такому же, как и все другие дни в году, – и осознает со всей ясностью: он здесь больше не останется. Он уезжает в Москву! Бывайте, лошары!