Цитаты из книг автора «Кассия Сен-Клер»

Основы преклонения перед белым цветом в архитектуре были заложены благодаря ошибке. Веками эстетика Запада покоилась на фундаменте классических древнегреческих и древнеримских руин цвета выбеленного костяка. Наследие венецианского архитектора Андреа Палладио, заново открывшего и популяризировавшего принципы, почитавшиеся классическими, заметно в любом значимом здании в каждом крупном городе Запада. Только в середине XIX века историки обнаружили, что классические статуи и здания Античности обычно были ярко раскрашены. Многие западные эстеты просто отказывались поверить этому.

Только самые богатые, окруженные батальонами прислуги люди могли позволить себе в XVI–XVIII веках кипенно-белые кружевные льняные манжеты, брыжи[22] и шейные платки. Эта связь сохраняется и сегодня. Человек в снежно-белом зимнем пальто ненавязчиво транслирует визуальный образ: «я не пользуюсь общественным транспортом».

немецкий философ и филолог Лазарь Гейгер начал публиковать результаты своих исследований по истории цветовосприятия.

Первым, кто заметил, что в древнегреческой литературе что-то не так с цветом, был британский политик с угрюмым лицом. Уильям Юарт Гладстон

Самыми революционными – и одновременно основополагающими – стали идеи Ньютона о цветовом спектре, изложенные им в 1704 году в сочинении под названием «Оптика». Эффект был потрясающий: внезапно оказалось, что белый и черный – это вовсе не цвета, а спектр больше не распространяется от света к тьме. Цветовой круг Ньютона[14] объяснил и упорядочил взаимоотношения между составными цветами.

Многие писатели-классики относились к цвету пренебрежительно. Цвет отвлекал от истинных ценностей искусства: линии и формы. Цвет воспринимался воплощением себялюбия и, позже, греха, символом лицемерия и обмана. Наиболее прямолинейно высказался об этом американский писатель XIX века Герман Мелвилл: цвета по Мелвиллу – это «лишь изощренный обман, свойства, не присущие явлениям, а нанесенные на них извне; и, стало быть, вся наша обожествленная Природа намалевана, как последняя потаскушка»

Джордж Филд отзывался о меле довольно презрительно. «Художники пользуют его только для набросков», – писал он в книге «Хроматография» в 1835

29 мая 1945 года, вскоре после освобождение Нидерландов, Хан ван Мегерен, художник и галерист, был арестован за сотрудничество с нацистами. Он не только подозрительно нажился за время оккупации Нидерландов, он еще и продал картину «Христос и судьи» (другое название – «Христос и прелюбодейка»), раннюю работу Вермеера, Герману Герингу. За коллаборационизм ван Мегерену грозила виселица[457]. Ван Мегерен не только решительно отрицал обвинения, но и выступил с неожиданным контрдоводом.

носить гелиотроп и другие мягкие тона пурпурного. Вдовы, правила траура для которых были самыми жесткими, первые два года после смерти супруга проводили исключительно в матово-черных тонах; для более дальних родственников правила были помягче – приглушенные тона разрешались им с самого начала траура. После серьезной эпидемии гриппа, поразившей Англию зимой 1890 года, на следующий год вся страна оделась в черное, серое и гелиотроп[424].

На викторианском языке цветов гелиотроп часто обозначал преданность – поэтому он оставался одним из немногих, дозволенных женщинам, оплакивающим смерть любимых. Культ траура в XIX века достиг своего зенита, сформировав сложнейшую систему социальных правил и ограничений, регламентирующих каждый шаг. В особенности это касалось женщин. Разрешенные цвета и фасоны зависели от того, сколько месяцев или лет прошло после смерти родственника или монарха. Так, во время второго периода траура требовалось