Глава 7

У двери кабинета, который теперь занимала Мириам, стояла картонная коробка с вещами Элены. Их было не так уж много: инспектор Бланко не любила окружать себя большим количеством предметов – то ли потому, что защищала свою личную жизнь, то ли потому, что никакого мира за пределами офиса на Баркильо для нее не существовало. Из коробки высовывалось горлышко бутылки, какая-то одежда, которую она хранила, видимо, для тех случаев, когда приходилось ночевать в ОКА, но Рейес не отрывала глаз от рисунка, вернее, от желтых карандашных каракулей. Она знала, что их нарисовала Малютка Михаэла, и думала о том, что девочке повезло. Элена не смогла ее удочерить, и Михаэла вернулась в Румынию к своему биологическому отцу.

Поведение коллег бесило Рейес не меньше, чем эти сложенные у дверей пожитки. Они шептались между собой, словно не хотели допускать ее до своего отчаяния. «Нет, Элена не такая», – сказала Марьяхо, и Буэндиа, а за ним и Ордуньо принялись тихонько ее утешать, как будто хакерша была здесь главной жертвой. А как же она, потерявшая дядю в результате зверского убийства? Основная теория, выдвинутая Мириам Вакеро еще на месте преступления, заключалась в том, что записанная на видео ссора вспыхнула из-за решения Рентеро убрать Элену из ОКА. А для чего обычно нужны мотивы убийцы? Для того чтобы его поймать, а не оправдать, как пытается оправдать Элену Марьяхо своими жалобными – даже с нотками сомнения – причитаниями. «Когда Элена была такой бесчеловечно жестокой?»

Рейес тошнило от царившего вокруг нее дьявольского наваждения. Хакерше, видимо, мало было записей с камер наблюдения. Она ни на секунду не задумалась над первыми выводами криминалистов: Рентеро умер не сразу, полученные им удары привели к черепно-мозговой травме и кровопотере, но, если бы ему вовремя оказали помощь, он мог бы выжить. То ли они так околдованы Эленой, то ли Марьяхо настолько слепа, что не может разглядеть звериную натуру подруги.

А тут еще это барахло в коробке. Эти проклятые вещи вызывали у нее позывы к рвоте: одежда, рисунок, бутылка… потому что напоминали ей, как она сама восхищалась Эленой, сделав из нее кумира. Наверное, похожую тошноту испытывает ребенок, который всегда обожал отца, но вдруг обнаружил, что тот – насильник.

Из кабинета со стопкой документов в руках вышла Мириам и попросила Марьяхо объяснить, каким образом была взломана информационная сеть ОКА. Хакерша отвечала односложно, словно не видела причин углубляться в эту тему.

– Если ты не в состоянии понять, что произошло, я могу обратиться за помощью в Отдел по расследованию киберпреступлений.

– Систему безопасности сети разработала я лично, и никто лучше меня не разберется в том, каким образом ее взломали.

– Даже если выяснится, что за атакой стояла Элена? Мне известно, что она была не только твоей начальницей, но и подругой. Возможно, тебе лучше не участвовать в этом расследовании.

– Элена ни черта не смыслит в компьютерных технологиях. Предположить, что она взломала сеть, абсурдно.

Рейес с трудом сдерживала злость. Ей хотелось закричать, чтобы Марьяхо прекратила выгораживать Элену, словно какую-то жертву. Убит ее дядя, неужели хакерша не понимает, что только это теперь важно? Мириам Вакеро предпочла не спорить, а вместо этого принесла стул, села напротив агентов ОКА и спокойно объяснила, что они сейчас в центре всеобщего внимания. Рентеро был крупной фигурой в национальной полиции. Новостные выпуски начнутся с сообщений о его убийстве. И Гальвес, и министр внутренних дел требуют немедленных результатов. И они смогут их предоставить, нужно только арестовать Элену Бланко.

– Ордуньо, у нас уже есть ордер?

– Его отправили в суд и, думаю, доставят в ближайшее время.

– Позвони им и поторопи. Нам нужны ордер на арест и разрешение на отслеживание ее мобильного телефона.

– Суд иногда реагирует не сразу…

Мириам уже не скрывала, что сыта всем этим по горло, но ей не хотелось в первый же рабочий день ссориться с подчиненными, однако Рейес не выдержала и с грохотом вскочила со стула.

– Нет, Ордуньо, сразу! Не реагирует, если мы хотим, чтобы не реагировал. Вы думаете, я идиотка? Ты нарочно даешь Элене время, чтобы она скрылась или учинила еще какую-нибудь мерзость! Тебе безразлично, что она убила близкого мне человека! Вы продолжаете защищать ее, как бараны. Вам наплевать, что она совершила убийство на ваших глазах.

– Достаточно, Рейес, успокойся, – вмешалась Мириам Вакеро.

– Они способны отрицать очевидное, даже если кровь брызжет им в лицо. Я хочу видеть Элену Бланко в тюрьме. Она убийца.

– Никто этого не отрицает, – возразила Мириам. – Мы ее арестуем, я тебе обещаю.

Уверенный тон новой начальницы приободрил Рейес. Неожиданно они оказались союзницами, объединенными общим делом, которое остальные поддержать не смогли: ни Ордуньо, ни Буэндиа, ни Марьяхо – притихшие, погруженные в свои мысли, оцепеневшие от растерянности, похожие на жертв кораблекрушения, положившихся на судьбу.

Глава 8

Элена прекрасно знала площадь Олавиде и считала весь Чамбери районом своего детства, хотя дом ее родителей на улице Сурбано находился немного в стороне. Обычно людная площадь в тот холодный декабрьский вечер пустовала. На качелях уже не осталось детей, и немногочисленные посетители открытых веранд жались поближе к обогревателям.

Элена добралась до площади по улице Раймунда-Луллия – одной из восьми прилегающих к Олавиде. Она старалась держаться у края людского потока, поближе к подъездам. Хотя в Мадриде уже давно никто ни на кого не обращал внимания, она понимала, что выглядит ужасно: грязная, с засохшей и превратившейся в черные пятна кровью на одежде, с синюшным, избитым Кирой лицом. Любой прохожий в порыве гражданской сознательности мог сообщить о ней в полицию.

После восьми часов прошло уже несколько минут, Элену томило ощущение безысходности. Сумбур бесконечного дня, наступившего после ее возвращения из Альмерии, постепенно сменился пустотой, бездонной пропастью, от которой она пыталась отойти, но теперь поняла безнадежность своей затеи: как она могла быть настолько наивной, чтобы поверить Кире? Пообещав Элене доказательство того, что Сарате жив, Кира выволокла ее из дома. Элена пребывала в тяжелом дурмане, как человек, неспособный отличить сон от реальности. Усталость, похмелье и боль предельно понизили ее уровень восприимчивости. В чувство ее привел уличный шум на Пасео-де-ла-Кастельяна. Кира затолкала ее за ограду дома, в котором проводился ремонт. Сначала Элена хотела вернуться в квартиру на Клаудио-Коэльо, но тут же сообразила, что это бессмысленно, потому что Киры там все равно уже нет. Тогда она решила смешаться с уличной толпой и попробовать привести в порядок мысли. Ей хотелось пойти в офис на Баркильо и рассказать коллегам все, что с ней произошло, но сумеет ли она это сделать? Сумеет ли сложить воедино все разрозненные части сегодняшнего дня? Она позвонила матери, но повесила трубку прежде, чем та успела подойти. Что она ей скажет? Элена сама не понимала, откуда взялся этот порыв, похожий на желание проститься. «Я в гостинице “Интерконтиненталь”. Приходи меня повидать, детка», – говорилось в полученном от матери сообщении. Элену удивило обращение «детка». Совершенно не свойственный матери стиль.

Она уже собиралась уходить с площади, когда увидела, как Мануэла вошла на веранду ресторана «Мадридский» и села за столик. К своему удивлению, вместо ненависти Элена почувствовала только облегчение. Если Мануэла здесь, значит, они собираются выполнить обещание, значит, Сарате жив. Она сделает все возможное, чтобы ОКА испарился. Этого они хотят? Она найдет какого-нибудь журналиста, и завтра же на первых полосах газет появится история отдела, регулярно нарушающего закон и совершавшего убийства при молчаливом попустительстве вышестоящего начальства. Она подумала о том, что для Клана Сарате, ОКА и она сама были всего лишь пешками в гораздо более крупной игре, потому что в случае такой публикации пострадают многие лица из высших политических кругов. Но это не имело значения. Сейчас она пеклась не о политике. Сейчас она боролась за Сарате.

Элена пошла через площадь к ресторану «Мадридский», и в ту же секунду зазвонил ее мобильный телефон. Мануэла успела ее заметить и заулыбалась. На экране телефона высветился очень странный, чересчур многозначный номер. Элена подумала, что это очередная шутка Киры, и только поэтому ответила на звонок, но к своему удивлению, услышала голос Марьяхо.

– Элена? Я не знаю, что произошло. Ничего мне не объясняй, мне лучше этого не знать, но они отслеживают твой телефон. Им известно, что ты на Олавиде, они едут за тобой.

– За мной? Почему?

– У них есть запись убийства Рентеро…

Элена потеряла дар речи и замерла посреди площади.

– Уходи оттуда, Элена!

Она подняла глаза к небу: стрекот вертолета предвосхитил его появление над площадью Олавиде. Две полицейские машины с завывающими сиренами выскочили со стороны Трафальгар и резко затормозили. За столиком ресторана «Мадридский» Мануэла о чем-то говорила с официантом – наверное, делала заказ.

Рентеро. Воспоминания о визите в его кабинет по-прежнему были затянуты туманом. «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Клан пленных не берет». Она крепко держит в руке пресс-папье, стеклянный шар с миниатюрным миром внутри. Ее охватывают ярость и отчаяние.

– Стоять!

Элена замешкалась всего на несколько секунд, но инстинкт самосохранения заставил ее очнуться раньше, чем ее успели схватить. Она бросилась бежать, понимая, что представляет собой легкую мишень, но не допускала мысли, что в нее будут стрелять, – ни один полицейский не станет стрелять в другого. Она метнулась на улицу Гонсало-де-Кордоба, но сразу свернула на Карденаль-Сиснерос, а затем на Олид. Впереди виднелась строительная площадка, и Элена на нее очень рассчитывала, приметив еще издалека. Отодвинув ограждение, она пробежала площадку насквозь и выскочила с другой стороны на улицу Палафокс. К счастью, рядом стояло такси, и она в него села.

– На Серрано, пожалуйста.

Вероятно, полицейские отстали еще на улице Олид и не успели заметить, что она села в такси, поэтому машина беспрепятственно тронулась с места, увозя Элену от опасности.

Рентеро убит. Так сказала Марьяхо, и, как только до ее сознания дошла эта мысль, к горлу подкатила тошнота. Недалеко от площади Чамбери она попросила остановить машину.

– Извините, я передумала, выйду здесь. Возьмите, сдачи не надо.

Она протянула водителю купюру в десять евро – достаточно, чтобы таксист не остался в обиде, но не достаточно, чтобы он ее запомнил.

Элена торопливо вернулась на площадь Олавиде. Она не знала, спугнуло ли Мануэлу появление полиции, но надеялась, что нет. Если Мануэла исчезла, то вряд ли у нее будет другой шанс убедиться в том, что Сарате жив и что все ее мытарства имеют хоть какой-то смысл. Но как же так? Почему она не могла вспомнить, что с ней происходило до прихода на улицу Дос-Эрманас? Как и когда она вышла из кабинета Рентеро? Бешеная злоба – вот все, что она помнила в связи с квартирой комиссара. Или только это и хотела помнить?

На площади она уже не застала ни полиции, ни кружившего в небе вертолета. Однако Мануэлы на веранде тоже не было. Заглянув в ресторан через стекло, Элена не увидела ее и внутри. На стене висел телевизор, и, хотя звуки до нее не доносились, она могла рассмотреть мелькавшие на экране кадры из архивных съемок Рентеро. Затем появились кадры пресс-конференции и полицейских мероприятий. Элена достала из кармана телефон, чтобы найти в интернете дополнительные подробности, но, вспомнив слова Марьяхо о том, что его отслеживают, выбросила в урну и ушла.

Она укуталась в пальто; ей было холодно, каждый шаг стоил невероятных усилий, и, хотя она и пыталась думать о том, что делать дальше, как восстановить связь с Мануэлой или Кирой, как раздобыть доказательство того, что Сарате жив, и обещание отпустить его на свободу, что-то внутри камнем тянуло к земле. Кабинет Рентеро, ее ужас, когда она осознала, что комиссар знает о Сарате, пленнике Клана, и преспокойно говорит, что сделать для него ничего нельзя и что теперь он уже наверняка мертв. Все ее бессилие, сконцентрированное в сжимающей стеклянный шар руке, и – да, почему бы этого не признать? – острое желание раскроить Рентеро череп. Причинить ему боль, расколошматить его на куски, как разбивают все, что попадается под руку, с единственной целью приглушить бушующее внутри отчаяние.