Глава 3

Кабинет Марьяхо – «шалман», как она его называла, – представлял собой помещение, таинственное для всех, кроме нее: пучки проводов, соединенные друг с другом устройства, назначение которых понятно только хакерам, несколько экранов с мелькающими строками программного кода… Чаще всего Марьяхо сидела не в кабинете, а в общей зоне, вместе со всеми и за обычным компьютером. Если же она отправлялась в «шалман» и проводила там долгое время, это всегда означало, что она погрузилась в какие-то несусветные поиски или пишет программный код на будущее.

Буэндиа заглянул в этот кабинет, увидел Марьяхо со сползшими на кончик носа очками, что свидетельствовало о крайней ее сосредоточенности, и в очередной раз мысленно сравнил коллегу с какой-нибудь безумной изобретательницей, способной с одинаковым азартом работать над созданием межпространственного портала и автоматической чесалки для спины.

– Сколько времени ты здесь безвылазно просидела?

– Уйду, когда разберусь, каким образом они взломали нашу сеть.

– Выяснилось что-нибудь еще?

– Те, кто влез в нашу сеть, не просто скачали файлы по делу суррогатных матерей. Они скопировали записи допросов – зашифрованные файлы с максимальной степенью защиты. Но хуже всего то, что я не понимаю, как им это удалось. Впервые за двадцать лет кто-то сумел обойти все барьеры. А я-то считала нашу сеть самой надежной в мире, надежнее, чем в Пентагоне…

– Как насчет кофе?

Пока кофемашина наполняла два картонных стакана, Буэндиа пытался приободрить коллегу, хотя понимал, что шансов у него мало. Казалось, Марьяхо страдала не столько из-за кражи материалов, сколько от ощущения, что ее обошли: все преграды, воздвигнутые ею вокруг сети ОКА, рассыпались в прах.

– Ты когда-нибудь чувствовал себя полным неудачником?

– Сразу видно, что у тебя нет детей, – попробовал пошутить Буэндиа. – Будешь просить помощь у отдела киберзащиты?

– Ты тоже думаешь, что я вышла в тираж и не смогу справиться сама?

– Никто так не думает.

– А я – думаю, да. Наверное, мне следует уйти на пенсию вместе с тобой. Оставить все на какого-нибудь парнишку с пирсингом в носу, хвостиком на макушке и племенной татуировкой. Я упахиваюсь уже несколько дней и ничего не нашла: ни откуда была предпринята атака, ни как они сумели скопировать все файлы так быстро. Вошли и вышли, не оставив никаких следов.

– Ты же сама говорила, что все самое важное зашифровано.

– Буэндиа, они взломали нашу сеть, как игрушечный сейф. Они и с шифрованием справятся так же просто. Мне нужно поговорить с Эленой.

– Ты знаешь, где ее найти? Вчера она мне звонила, и звонок был очень странный. Время перевалило за полночь, и я испугался, что случилась какая-то беда.

– И?

– Ничего такого: ее интересовало, каким образом Мануэла попала в ОКА.

– Почему?

– Я и сам хотел бы знать. А Мануэла как раз взяла несколько дней отпуска и позавчера уехала.

– И ты дал ей отпуск? Ведь предполагалось, что она будет перенимать у тебя опыт, пока ты не уйдешь на пенсию.

– Отпуск ей дал отдел кадров. Меня никто не спрашивал.

Марьяхо прищелкнула языком.

– Мне никогда не нравилась эта девица. Я тебе говорила. А теперь еще этот отпуск… Если хочешь работать в ОКА, нужно думать об Отделе, а не о том, как провести несколько дней где-нибудь на природе.

– Это мы в свое время так поступали, но не кажется ли тебе, что зря? Мы упустили одну важную деталь: человеку еще нужно жить.

Подошел Ордуньо и прервал их разговор.

– Не знаете, где Элена?

– Понятия не имеем. Разве Рейес не дает сегодня показания в прокуратуре по поводу Отдела? Я думала, ты собирался ее сопровождать.

– Я тоже так думал. Но вчера она сказала, чтобы я ни в коем случае там не появлялся. Не понимаю, что с ней происходит. Честно говоря, я вообще не понимаю, что происходит в ОКА. Помните те времена, когда мы все отлично ладили и только и ждали нового дела, чтобы сразу окунуться в него с головой? Будь на то моя воля, перевелся бы в дорожный патруль. Представьте себе такую жизнь: раздаешь указания, кто за кем проезжает перекресток, выписываешь штрафы налево и направо…

– Ты для этого не годишься…

– Ты у меня спроси, гожусь я или нет.

Пока Буэндиа наливал кофе для Ордуньо, Марьяхо размышляла над словами коллеги, над их прерванным разговором: они не умели жить, они посвятили себя ОКА и забыли, что настоящая жизнь шла где-то за стенами их офиса на улице Баркильо. Она часто задумывалась о том, что коллеги для нее – настоящая семья, но в то же время – семья единственная. Был ли это ее собственный выбор? За пределами ОКА их ждало одиночество, словно, вступив в Отдел, они навсегда отрекались от личной жизни.

Ческа, Ордуньо, Буэндиа… Все они стали жертвами какого-то проклятия, особенно заметного в Сарате – что осталось от того идеалиста в полицейской форме, который присоединился к ним в деле Мигеля Вистаса? – и в Элене. Марьяхо никогда не любила жалеть себя, но сейчас речь шла о другом: нужно было здраво смотреть на происходящее. Взлом сети стал ударом по ее самооценке – тому немногому, что у нее еще осталось. Уход на пенсию, которым постоянно грозился Буэндиа, теперь выглядел самым достойным решением. Но что она будет делать на веранде в Бенедорме, окруженная сплошными немцами? Какая жизнь ее ждет, когда огни ОКА погаснут вдали?

– Добрый день…

Она с трудом узнала Рейес, похожую в строгом темно-сером костюме на зажиточную каталонку. Марьяхо давно заметила, что Рейес присуще чувство стиля, и даже экстравагантные наряды смотрелись на ней элегантно. Однако в такой официальной одежде она выглядела непривычно и казалась старше. Возможно, по ее мнению, в суд нужно было ходить именно в таком виде.

– Как прошли слушания? – с нетерпением спросил Ордуньо.

– Хорошо, все хорошо… Пойду просмотрю срочные вызовы за вчерашний день, может быть, попадется что-то интересное.

Лишив коллег возможности продолжать расспросы, она ушла, оставив их возле кофемашины со стаканами в руках.

– По-вашему, это нормально? Пришла после дачи показаний в прокуратуре с единственным комментарием: все хорошо…

– Ну, может, и в самом деле хорошо, – попытался успокоить Буэндиа возмущенного Ордуньо.

– Ну, нет, мне она расскажет все, от и до.

Ордуньо пошел вслед за Рейес. Марьяхо понимала, что делает он это зря, что нужно дать ей побыть одной, но Ордуньо, как и все мужчины, не стал бы ее слушать.

Услышав у себя за спиной шаги Ордуньо, Рейес прошла через весь офис и закрылась в туалете. Она не хотела ничего рассказывать и чувствовала себя выжатой как лимон. Нужно было взять больничный, но тогда коллеги заволновались бы еще сильнее и начали бы задавать еще больше вопросов, на которые ей пришлось бы отвечать, но отвечать она не хотела и не могла. Рейес разглядывала в зеркале молодую особу, одетую как сорокалетняя дама. Для полноты образа не хватало только очков в дорогущей оправе.

Вот уже несколько дней она сама не понимала, кто она такая и почему делает то, что делает. Об аборте она не сожалела: эта беременность была ей не нужна, – и потому, что она не знала, кто отец ребенка, Ордуньо или Фабиан, и потому, что не считала себя готовой к материнству. Однако уверенность не могла смягчить ее печали – ведь никому не пожелаешь принимать такие решения. Наверное, именно эта грусть, все больше напоминавшая чувство беззащитного одиночества, мешала ей посмотреть в глаза собственному отражению. К тому же она сомневалась, не совершила ли в суде большую ошибку.

– Тебя спрашивали про Отдел?

Ордуньо поджидал Рейес возле туалета.

– Естественно! Если тебя вызвали в прокуратуру давать показания по поводу Отдела, то тебя спрашивают про Отдел.

– Ты перечислила всех: Грегора, Номбелу, Ричи, Фабиана…

Если бы Ордуньо был немного проницательнее, он заметил бы, что ее смутило упоминание Фабиана.

– Ты когда-нибудь давал показания в прокуратуре? Первым делом тебе напоминают, что все, о чем пойдет речь, огласке не подлежит.

– Рейес, но мы же коллеги…

– Именно поэтому тебе следовало бы прекратить расспросы.

– Значит, ты мне не доверяешь? Черт, я знал, что внедрять тебя в комиссариат Вильяверде – паскудная затея, и было бы гораздо лучше, если бы Кристо не погиб, а сидел сейчас в тюрьме. Ну, не все вышло так, как мы хотели, но разве ты не видишь, что я хочу помочь тебе преодолеть этот печальный опыт?

– В этом и есть твоя ошибка: мне нечего преодолевать.

Рейес поняла, что больше слов не понадобится: Ордуньо правильно истолковал ее холодность и надменную отстраненность, которую она демонстрировала ему все последние дни. Она стала недосягаемой, он ее потерял, и почувствовал это сразу. Голос его звучал не осуждающе, а печально, как голос человека, признавшего свое поражение.

– Ты выгородила Фабиана?

Но с этого мгновения Рейес перестала понимать, что происходит, как будто неожиданный подземный толчок заставил ее усомниться в прочности всего, что казалось надежным. К ним бежал, дико крича, Буэндиа: что-то случилось, и они должны немедленно выезжать. Убийство – вот все, что ей удается разобрать из сбивчивых объяснений судмедэксперта, которого она никогда прежде не видела в таком исступлении. Она схватила пальто, но ее остановила Марьяхо. Почему Марьяхо не позволяет ей ехать вместе с ними? Ордуньо уже выскочил за дверь. На улице, захлебываясь, выли сирены, но она уже не понимала, доносились ли они с улицы Баркильо или она услышала их позже, когда, оттолкнув хакершу, выскочила наружу. «Это ее решение, оставь ее в покое», – услышала она голос Ордуньо. Наверное, он сказал это потом, когда все уже сели в машину. «Но внутрь ей лучше не заходить».

Рейес увидела, что птицы в Ретиро взлетели в небо. Землетрясение продолжалось, дрожал асфальт и стены дома, в котором она столько раз бывала. Из квартиры доносились рыдания – Рейес никогда не слышала, как плачет тетя Луиса. По дороге им встретились полицейские и криминалисты в белых комбинезонах. Рейес уже давно не воспринимала слова Ордуньо, который держался рядом. Переступая порог дядиного кабинета, она уже не смогла бы вспомнить, сколько времени прошло с их разговора в ОКА. За окном простиралось холодное, чистое небо. Вокруг мельтешили какие-то люди, полицейские и коллеги из ОКА. Видимо, Ордуньо уже отдавал первые распоряжения, а Марьяхо, судя по всему, пыталась отыскать Элену Бланко. На полу, возле рабочего стола, лежал труп ее дяди Рентеро. Кровь из раны на лбу пропитала ковер. Пол усыпан осколками стеклянного шара. Крошечные снежинки миниатюрного мирка окрасились в красный цвет. Рейес хотела заплакать, как плакала в соседней комнате тетя: безутешно, взахлеб, но она сдержала себя. Боль жгла изнутри, и излить ее слезами она не могла.