По радио звучала часто повторяемая песня Адриано Челентано «Azzurro». Мануэла криком подпевала, пытаясь отогнать дурные мысли, – эта песня каким-то чудесным образом всегда приводила ее в хорошее настроение. Именно то, что сейчас нужно: петь и не думать, как до этого дошла. Она всегда была честолюбивой, но что в этом плохого? Всегда старалась получать высшие баллы и стала первой в своем выпуске. Разве грешно стремиться к хорошей жизни? Соглашаясь на работу в ОКА, она рассматривала ее как удачный трамплин. И не только из-за солидности, которую добавляла такая строчка к ее послужному списку, но также и потому, что она сопровождалась определенными бонусами, от которых никто бы не отказался. Что плохого было в том, что Мануэла обеспечивала утечку кое-каких документов?
Шоссе номер А-3 вело ее в Мурсию. Первый раз она остановилась только через несколько километров после Лорки, да и то потому, что нужно было заправить машину. В кассе она расплатилась наличными. Надо было бы что-нибудь съесть, но ей не терпелось добраться до места, а потому она только зашла в туалет и снова села за руль.
Когда ее попросили подобраться поближе к Анхелю Сарате, сделать это оказалось проще простого. Он ей понравился сразу, едва Мануэла переступила порог офиса на Баркильо. Она с удовольствием ела вместе с ним грибы с фуа-гра в «Синем лебеде». Впрочем, ей всегда казалось, что шансы у нее нулевые, потому что он сох по инспекторше Бланко, но судьба подарила ей одну-единственную ночь. Она часто вспоминала, как они в сильном подпитии пришли в ее квартиру на Дос-Эрманас. Вспоминала его кожу, его ласки. Сколько раз она пересматривала ту запись! Никогда прежде она не радовалась так своей привычке – кому-то, возможно, казавшейся нездоровой – записывать на скрытую камеру все свои интимные свидания.
Добравшись до Куэвас-дель-Альмансора, она свернула с автострады и выехала на шоссе, ведущее в Олулу-дель-Рио. По пути между Олулой и Макаэлем она выбрала проселочную дорогу, начинавшуюся в нескольких метрах от одной из многочисленных местных фабрик по обработке мрамора. А через пару минут она уже подъезжала к заброшенному складу.
Встретивший ее в дверях охранник проворчал:
– Что-то ты припозднилась, я ждал тебя вчерашним вечером.
– Тебя не предупредили?
Он хохотнул в насмешку над собой, поскольку в расчет его никто и никогда не принимал. Мануэла вошла в помещение склада. На столе рядом с парой картонных упаковок вина и тарелкой с объедками лежал пистолет. Мануэла взяла его и убедилась, что он заряжен. В полу, возле одной из стен, был проделан люк. Она подняла крышку и спустилась в подвал по плохо освещенной лестнице, имевшей форму латинской буквы L. Внизу было очень холодно, на несколько градусов холоднее, чем на улице. Мануэла взвела курок и подошла к стоявшей в глубине подвала кровати. Дремавший на ней человек устало обернулся: на нем были потертые брюки неимоверного размера и старая футболка. Очевидно, его мучил жар, но он все-таки слегка улыбнулся, когда увидел наведенный на него пистолет. Мануэла глубоко вздохнула, поглаживая указательным пальцем спусковой крючок.
– Прости меня, Анхель.
Элена сидела, уронив скованные руки на колени, а голову – на стол. Она не знала, сколько времени провела в комнате допросов ОКА, и не помнила, встретила ли здесь Марьяхо или кого-нибудь еще из коллег. Только сейчас, когда она, наконец, заметила, что арестовавшая ее инспекторша проделывает с ней то же самое, что сама она проделывала столько раз, оставляя задержанных «дозревать», перемалывать в голове одно и то же, не предлагая им ни воды, ни возможности сходить в туалет, вынуждая чувствовать себя в полном одиночестве… да, только сейчас она осознала, что почти вырвалась из круга боли, сковавшей ее в тот момент, когда Мануэла сказала, что Сарате мертв. Она думала, что непоправимая определенность ее уничтожит, и не рассчитывала, что какая-то сила сообщит ей новый прилив энергии, но этой силой оказалась злость. Потребность заставить всех, кто стоял за смертью Анхеля, расплатиться по счетам. Возможно, достигнув цели, она сама обратится в прах, как подставивший себя солнечным лучам вампир, но до тех пор ее ничто не сможет остановить.
В зал вошла женщина, прежде назвавшаяся Мириам Вакеро, и, хотя она была одета в строгий костюм и старалась сохранять самообладание, в ее лице читалась усталость, связанная, наверное, с многочасовыми поисками Элены. Вакеро положила на стол ноутбук и толстую папку – еще один полицейский трюк, заставляющий задержанного думать, что полиция уже собрала на него тонну изобличающих документов.
– Элена Бланко Майорга… Это ваше полное имя? Вам известно, какие вам предъявлены обвинения?
– Проинформировать меня об этом должны вы. В присутствии моего адвоката.
– Вы хотите, чтобы мы вели эту беседу в присутствии адвоката?
Раздумывать надо было быстро. Кто сообщил этой особе ее местонахождение? Как связана Мириам Вакеро с Кланом?
– Не нужен мне никакой адвокат. Это вас Рентеро назначил на мое место?
– Совершенно верно. Не расскажете, о чем вы говорили с Мануэлем, когда пришли к нему домой?
Она неплохо справляется с работой, Элена не могла этого отрицать, но все трюки допроса были ей хорошо известны. Назвать жертву по имени, а не по фамилии, максимально ее очеловечить, чтобы заставить убийцу ощутить тяжесть содеянного.
– Я разговаривала с Луисой, его вдовой, – продолжала Мириам. – И знаю, что вы виделись с ней в номере вашей матери в «Интерконтинентале». Зачем вы подвергли ее такому испытанию? Эта женщина потеряла любимого человека. Тридцать лет брака. Жестоко так играть с ее болью. Смерть заслуживает уважения, а ты, Элена, – не возражаешь, если я перейду на ты? – его не проявила. Мануэль и Луиса считали тебя чуть ли не членом семьи, твоя мать и Луиса знают друг друга много лет. Потеря близких всегда тяжела для оставшихся в живых, но в данном случае, помимо всего прочего, виновным в этой потере стал человек, которого Луиса по-настоящему любила. Ты.
– Я пришла поговорить с Рентеро. Мы поругались.
– Потому что он сообщил, что намерен тебя заменить.
– Послушай, Мириам, я тебя совершенно не знаю – ведь я могу тоже обращаться к тебе на ты? – так вот, я тебя совершенно не знаю, но мне кажется, что я не такая, как ты: должности мне безразличны.
– Однако ты не отнеслась бы так же безразлично к пересмотру дел, которые вел ОКА. Я говорю о Виолете Аламильо, Антоне Колладо…
В эту игру ее посвятила Мануэла: в распоряжении Клана было достаточно информации, чтобы запереть ее в тюрьме на долгие годы. Она пока не знала, как этого избежать, но точно знала, что добраться до них сможет только на свободе. А Мириам наверняка была очередным зубцом все той же шестеренки.
– Дела, которые вел ОКА, уже пересматривали, и действия всех агентов признали правомерными.
– Ты знаешь, что это не так, но мы находимся здесь не по этой причине. Пока. Так почему бы тебе не рассказать, что произошло с Мануэлем Рентеро, и тем самым избавить его вдову от лишних страданий? Поставим точку в этой истории.
– Из всего сказанного права ты только в одном: Рентеро и Луиса любили меня как родную дочь. А я – их. Никогда в жизни я не причинила бы им вреда.
– На месте преступления мы нашли отпечатки пальцев и следы ДНК.
– Потому что я находилась в его доме. Когда я ушла, Рентеро был жив и здоров. Ты обвиняешь не того человека, хотя мне кажется, что эта ошибка тебя не тревожит.
– Лично против тебя я ничего не имею.
– Было бы забавно, если бы имела. Мы с тобой незнакомы. Впрочем, хватит ломать комедию: ты хотела повесить на меня убийство Рентеро. Такова была ваша цель с самого начала.
– Извини, Элена, но кого ты подразумеваешь под «ваша»?
Демонстрируя изумление, Мириам выглядела вполне естественно – вероятно, в этом состоял еще один ее талант: в умении лгать.
– Можешь объяснить, как ты меня нашла? Я была в богом забытой глуши, возле никому не известного хостела, и вдруг появляешься ты. Истинное чудо! Кто нашептал вам на ушко?
– Не хотелось бы тебя огорчать, Элена, но никакого заговора против тебя не существует: это был результат работы полиции. Тебя узнал один из сотрудников дорожной полиции при помощи камеры на шоссе А-4. А затем вертолет дорожного патруля помог нам отыскать твою машину.
– Поздравь от меня этого сотрудника, ведь у него феноменальное зрение! Я-то знаю, какое качество изображения обеспечивают дорожные камеры. Для идентификации водителя нужно иметь выдающиеся данные. Если бы это сказал кто-то другой, а не ты, я бы не поверила!
Несколько секунд Мириам выдерживала ее взгляд, и казалось, хотела что-то сказать, но слова заменила легкая гримаса, что-то вроде детского «ну, ты у меня получишь!», буркнутого себе под нос. Она открыла ноутбук и поискала файл. Нажав на пробел, повернула экран к Элене, чтобы та увидела изображенный на нем кабинет Рентеро. А вот и она сама: опирается о стол и держит в руке пресс-папье. Рядом он, в пижаме и халате, с чашкой из «Блюз Хилл-стрит» в правой руке. В замутненной алкоголем памяти Элены всплывали сказанные ими обоими слова, но на немой записи они не звучали: «Ты действительно веришь, что тем самым спасешь Сарате?», «Откуда ты знаешь?», «Клан пленных не берет. Ты должна смириться с тем, что выиграть тебе не удастся». Затем она увидела, как бросается на Рентеро и разбивает пресс-папье о его голову. Он падает на пол, она опускается на колени. Изо всех сил бьет его еще пару раз и лишь после этого встает. Кровь течет ей под ноги. Элена хотела что-то сказать, откреститься от увиденного. Но даже сама мысль об этом казалась абсурдной: вот же она, уходит из кабинета, только что убив Рентеро! Она взглянула на свою правую руку, вспомнила, как долго из нее шла кровь… Неужели она лгала самой себе? Хотела убедить себя в том, что их встреча закончилась ссорой, но теперь… увиденное не оставляло места для дискуссий.
Весь тот день растворился в алкогольном тумане, отчетливо вспоминалась только ярость, ненависть, возникшая в ответ на слова Рентеро. Как она могла дойти до такого? Стать убийцей.
Первый выстрел охранника склада не обеспокоил. Он продолжал невозмутимо жевать бутерброд с колбасой и запивать его вином. Обеспокоил его второй выстрел. Сам он не так уж хорошо знал Мануэлу, но каждый раз, глядя на эту библиотечную мышь, очень сомневался, что ей хватит духу совершить казнь. Первым выстрелом она, конечно, его не убила, и пришлось добивать. Естественно, у этой соплячки нет его закалки: уволившись из спецназа испанской армии, он стал наемником в Мозамбике, где и оставил всякое притворство. Конечно, ему было уже не двадцать лет, а все пятьдесят, и от тяжелой жизни он нахватал множество хворей, но при выполнении приказа рука у него не дрогнула бы и теперь. Он открыл крышку люка, ведущего в подвал:
– Мануэла?!
– Оставь меня в покое! Я что, просила тебя спуститься?
Ну вот, как и предполагалось: хотя разглядеть девчонку он не мог, но по ее истерическому тону сразу же понял, что она не в себе. Убить ей не по зубам. Он спустился по плохо освещенной лестнице и, повернув, увидел поджидавшую его Мануэлу. Она навела на него пистолет и ничего не сказала, дав ему время только на то, чтобы осознать, как он ошибся насчет этой вполне уверенной в себе особы. Пуля прошила ему лоб, забрызгав стену кровью.
Мануэла бегом вернулась к кровати и помогла Сарате встать.
– Тебе придется поднапрячься. У нас мало времени.
То ли по счастливой случайности, то ли благодаря меткости стрелявшей в него киллерши, пуля, которую он получил в бок, выбежав из дома в Сан-Хуан-де-лос-Террерос, похоже, не задела ни один внутренний орган, но рана заживала очень плохо. Врач к нему не приходил, и Сарате боялся, что она загноилась. Ноги ему не подчинялись, лоб горел от температуры. Хотя Мануэла почти тащила его на себе, подниматься по ступенькам было сущей пыткой. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце возле его ребер, и понимал, что разогнала его не тяжелая ноша, а страх. Сарате изо всех сил старался не быть чрезмерной обузой, но состояние ему не позволяло. Рана на боку открылась, и даже майка, которую он получил в застенке, стала мокрой, но остановиться он не мог: надо убираться отсюда побыстрее.
Они выбрались из подвала, и Анхель впервые увидел склад, потому что сюда его привезли с мешком на голове, который сняли только внизу.
На улице уже начало темнеть, через несколько минут должна была наступить ночь – одна из тех ночей, когда небо усыпано звездами, но заметить их можно лишь далеко от залитых светом городов. Мануэла помогла ему сесть в маленькую «тойоту», а сама бросилась за руль. Машина тронулась с места. По проселку они добрались до улиц Олулы, оттуда свернули на шоссе, ведущее в Пурчену, а с него – на дорогу, пересекавшую горный хребет. Мануэла гнала изо всех сил, но дорога была извилистая, с неровным, залатанным покрытием. Довольно долго они ехали, не произнося ни слова. Сарате чувствовал, что Мануэла нервничает, пытаясь как можно дальше уехать от склада. Он ждал, чтобы она заговорила первой.
– Ты в порядке?
– Не помешал бы, конечно, врач или хоть какие-нибудь антибиотики.
Дорога повернула на девяносто градусов, справа остался обрыв.
– Почему ты это сделала? – решил спросить Сарате. – Ты подвергаешь себя опасности.
– Неужели?! Да я просто подписала себе смертный приговор! А твой уже давно подписан…
– Но ты не выстрелила.
Мануэла крепче вцепилась в руль. Сарате сначала подумал, что она сосредоточилась на дороге, но тут же заметил, что она дрожит.
– Что это значит?
– Такие объяснения мне плохо даются, Анхель. Ты не можешь облегчить мне задачу? Разве и без того не ясно?
Ответное молчание Сарате все-таки заставило ее облечь свои чувства в слова.
– Я в тебя втюрилась. Ты меня считал подстилкой на одну ночь, а я… вот такая я идиотка! Влюбилась. А… что касается остального кошмара, то как я могла его предвидеть? Твою мать! Ведь я собиралась только сливать им кое-какие отчеты…
– Кому?
– Не знаю. Мне за них платили, а потом, когда велели подобраться поближе к тебе…
– Кто, Мануэла? Кто тебе велел? Люди из Клана?
– Да, но что я, на хрен, знаю про этот Клан? Знаю только этого недоумка со склада и девицу, которая была со мной на связи. Ее зовут Кира. Прости меня, Анхель, правда! Я не знала, что они хотели с тобой сделать.
– Ты когда-нибудь слышала про некоего Сипеени?
Мануэла отрицательно покачала головой. Они продолжали мчаться по серпантину, которому не было конца. Вокруг царила беспробудная ночь, и фары машины оставались единственным источником света на многие километры вокруг.
– Нам придется исчезнуть, Анхель. Клан повсюду. Если ты хоть раз позвонишь по телефону, тебя схватят, если останешься в Испании, тебя схватят. Их щупальца везде. Единственное, что мы можем сделать, – это исчезнуть… Думаю, тебе такая перспектива кажется самой отвратительной на свете.
Взглянув на него, она убедилась, что его глаза влажны от слез.
О проекте
О подписке
Другие проекты