Тень

Дияр сидел на клочковатой траве и медитировал. Широкий слой породы угловатым холмиком выступал из склона горы Большое Богдо. Ветер проделал в холме дыры и, как на губной гармони, наигрывал на нём свои песни. Дияр всё больше погружался в пустоту. Сознанию он оставил только потусторонние напевы ветра, ожидая расслышать в них подсказку. Гора пела. Но вопрос, браться за злое дело или нет, ответа не получал.

Своей жизни без колдовства Дияр не видел. Сейчас же обстоятельства требовали перейти на время чёрно-белую черту, и Дияр не знал, как поступить. Откажешься — лишишься силы. Согласишься — запятнаешь свою белую честь.

Будь у Дияра больше прав в колдовском сообществе, сумел бы обойти поставленные условия, а не сумел — бросил бы вызов даже самому тёмному из тёмных и поступил, как считает нужным. Только в текущем положении об этом нечего думать. Экзамен на право колдовать — неприкосновенная традиция. И тех, кто смеет ей противиться, живо приструняют. Или устраняют. Так что, нравится Дияру экзаменационное задание или нет, выполнить его придётся. А иначе — жизнь простого смертного без всякого колдовства. Опять же мир останется без частички светлой силы, и, вполне возможно, из-за этого тьмы в нём прибудет. Только ведь и Дияру предстоит внести свою лепту в общую копилку зла. Тьма ради уменьшения тьмы. Бессмыслица.

Разнообразие в затянувшуюся медитацию привнесли далёкие голоса людей, шорох велосипедных шин и короткое «трень» велосипедного звонка. От этого «трень» глаза Дияра распахнулись. Тень — вот что он хотел применить, если решится. Какая нелепая подсказка. Ещё не менее получаса провёл Дияр у горы, ожидая другого знака, но его не последовало.

— Всё-таки тень, — произнёс Дияр, поднимаясь с земли и отряхивая со штанин красноватый песок.

Тень казалась Дияру безопасным злом: не воскрешение мёртвого и не призыв души. Всего лишь ожившая фантазия.

— Фантазия, способная напугать до чёртиков, — обречённо пробормотал Дияр и вышел на тропу, хранившую следы узких шин.

Безопасное зло — формулировка обманчивая, но Дияр свой знак получил и испытание пройдёт. Возможно, добрые дела будущего обелят его, а пока Дияр казался себе палачом, который готовится сбросить ребёнка в бездну.

В качестве испытания Дияру назначили тринадцатилетнего подростка по имени Лев. Лёвин страх столкнуться с умершим человеком Дияр знал во всех подробностях. Оставалось определиться, где и когда Лёву пугать.

Дом Дияр использовать не хотел. Дом — место силы и покоя, нельзя лишать пацана укрытия. Другое дело старый сарай, за который Лёва ходил курить. Дияру потребовалось три дня, чтобы убедиться: подросток появляется у сарая два-три раза в день примерно в одно время и выкуривает неполную сигарету, не иначе оставленную в пепельнице отцом.

В назначенный день погода выдалась что надо. Пасмурно и сухо. В десять Дияр уже сидел в густых кустах караганы, разросшихся у сарая, и освобождал разум, подготавливаясь к колдовству. Формирование тени Дияр изобрёл сам, для чего совместил несколько техник, взяв понемногу из тёмных и светлых искусств. Пластичность разума, умение создавать в воображении любые образы по праву считались сильной стороной Дияра. А его способность ментально растворяться в окружающем пространстве позволяла сущему течь сквозь него, подхватывая и вынося наружу задуманные образы. В соединении с магическими приёмами колдовство получалось уникальным, но концентрация требовалась нешуточная.

Лёва вышел из дома около одиннадцати. Цыкнул сквозь зубы слюной, проследил, как летит и шлёпается в пыль выпущенный снаряд, спустился по наклонённым вбок каменным ступеням крыльца и пошёл к сараю. Во дворе никого.рРзлапистые кусты, облепившие кованые изгороди, прикрывали двор со стороны улиц, в соседских окнах пусто. Лёва без опаски прошаркал, поднимая пыль, по тропинке, уводящей за серый дощатый сарай. На всякий случай Лёва ещё разок огляделся, убедился, что за ним не подсматривают, и скрылся за поросшим лишайником углом. Знакомо пахло сыростью с душком нечистот. Привычным движением Лёва вынул из кармана шорт окурок и коробку спичек. Дважды чиркнул о коробок, поднёс огонёк к избавленному от пепла бычку, втянул дым и коротко кашлянул. Довольный собой, Лёва покрутил сигарету в пальцах. Вспыхнувшие на бумаге красные искры тлели и быстро превращались в пепел.

После следующей затяжки Лёва присел возле разрушенной кирпичной кладки, почти скрывшейся под караганой, и вынул один из кирпичей. Здесь он прятал стибренные у отца сигареты на случай, если не удастся достать новых. Ещё не распрямившись, Лёва поднёс сигарету к губам в третий раз.

— Лёвик, сигареткой угостишь? — послышался за спиной нетрезвый мужской голос. От неожиданности Лёва поперхнулся горьким дымом и закашлялся. Вставать не торопился: выискивал глазами место, куда сбросить бычок. Может, ещё удастся прикинуться невиновным.

— Лёвка, не слышишь, что ль? Сигареткой, говорю, угости, — местами невнятно и слегка с вызовом повторил голос. По спине у Лёвы пробежал холодок, волосы на руках и ногах встали дыбом. Совершенно точно говорил дядь Слава со второго этажа. Только ведь дядь Славу похоронили. Весной.

Лёва не знал, куда себя девать. Вот и всё: он один на один с кем-то неизведанным; с тем, от кого ничего не скроешь. И не сбежишь. Прямо как в ужастиках, которые в детстве показывал брат.

Лёва собрал всю храбрость, какая осталась, встал и обернулся. Никого не было. Дядь Слава в трениках и грязной прожжённой футболке не стоял, покачиваясь, на дорожке, не мял лицо в неосознанных нелепых гримасах. Было тихо, только ветер легонько ерошил кусты. На время у Лёвки отлегло.

— Ну и чё, не пойму, смотреть долго будем? — недовольно промычал невидимый дядь Слава. Лёва медленно перевёл взгляд на стену сарая, и сердце застучало так, что мысли попрятались по углам. Знакомая до щербинок стена, покрытая его же Лёвкиными автографами, с каждой секундой осознавания становилась чужой и пугающей. На стене застыла чёрная, будто нарисованная гуашью, тень с чёткими контурами. В пасмурный день. Высокая и худая, прямо как дядь Слава. Лёва задохнулся от накатившего ужаса.

Дядь Слава поднял руку и рваными, неестественными движениями принялся ходить ото лба к затылку, растирая лысину. Лёву тряхнуло. Глаза заволокло молочной пеленой, пальцы ослабли, сигарета вывалилась и упала на камни.

— Чё бросил-то? Покурить, дай, говорю! — сорвался на крик дядь Слава, и сердце у Лёвы заклокотало у самого корня языка. Лёва мучительно пытался соображать и не мог.

Тень, угрюмо сопя, присела, накренилась, матюкнулась, упёрлась ладонью в правую кромку стены и выправилась. Лёва надумал бежать, но ноги как примагнитило. Он смотрел на угловатые движения тени и на всякий случай сжимал кулаки. Нападёт — ударит. Но тень нападать не торопилась. Она потянулась вперёд, доски сарая скрипнули, и чёрная полупрозрачная кисть отделилась от стены. За кистью толчками, словно через преграду, высвободилось предплечье, локоть, плечо. Далеко вытянувшуюся руку покрывали поперечные полосы междосочных стыков и деревянные «глазки». От каждого движения стена сарая скрипела и трещала. Дядь Слава сопел. Воля у Лёвы слабела с каждым мгновением. Он понимал, что это конец.

— Чё стоишь? Уди, не видно, — еле ворочая языком, промямлил дядь Слава и отделил от сарая голову.

Лёва узнал длинный мясистый нос и близко посаженные глаза с припухшими веками. Дыхание остановилось. Полупрозрачная рука, дёргаясь, шарила у самых Лёвиных ног. Кожа на икрах покрылась пупырышками, от напряжения её закололо. Время атаковать или удирать. Но из крутого пацана Лёва вдруг превратился в маленького мальчика, на выручку которому непременно должна прийти мама и отогнать распоясавшегося брата, его друзей или кого угодно.