Воображение икнуло и всё же выдало картину.
Он, Кошкин, восседает на зомби-быке, расписанном под гжель, а за ним, с лихим топотом, мчатся боевые дояры на мёртвых коровах в цветах императорской гвардии. И со стягом.
Силы добра.
Что там про апокалипсис говорили?
Весело и задорно.
– Зачем ему в Подкозельске боевые пловцы?! – Пахом снова разлил коньяк, подумавши, что служба – дело, конечно, хорошее, но в последнее время уж больно она непредсказуема. – Там что, море есть?
– Там есть десять гектар конопли, – Саволенко смотрел на вещи куда приземленней. – Одному по-любому не выкурить. А у пловцов легкие хорошие…
Знаешь, я все-таки поступил вопреки голосу разума, но при этом спокоен. Наверное, потом, позже, буду жалеть, что момент упустил, но… с сожалением я как-нибудь управлюсь. А Оден больше, чем кто-либо, заслужил право жить так, как ему хочется.